— Привет.
— Привет, — я поворачиваюсь на бок, и вижу рядом с собой Любу. — Как дела?
— Теперь совсем хорошо, — Люба сладко потягивается.
— Тебе не холодно?
— Нет, а тебе?
— Мне — очень хорошо.
— Смотри внизу город.
— Ага. У самого моря. Вон, видишь — порт. И пляжи. И люди загорают.
— Да. А мы здесь загораем. Здесь лучше, правда?
— Правда. Потому что ты.
— Потому что ты.
— Вставайте! Иван, подъем! Вас везде Абрамыч ищет. Злой, как черт.
Все летит куда-то вниз, я открываю глаза и вместо неба вижу испуганного Саблина. Прекрасное облако испаряется, я слышу на зыбкой границе сна и яви крик Любы: «Идите к черту с вашими сеансами, я не радиопередатчик!», а воздух каюты номер семь становится все плотнее и тяжелее и, в сравнении с тропосферными ветерками, кажется непригодным для дыхания.
— Что случилось? — я сажусь на кровати с твердым намерением высказать Саблину все, что думаю о людях, которые будят других людей.
— Капитан скомандовал всплытие и подъем флага. Кажется, вас высаживают.
В каюту вбежал шумный Абрамыч:
— Саблин, выйди!
Оставшись со мной наедине, комиссар размахнулся и несильно заехал мне кулаком в скулу.
— Абрамыч, ты что? — крикнул я не столько от боли, сколько от неожиданности, и получил еще один удар, посильнее и в челюсть.
— Во-первых, я вам не Абрамыч, а товарищ комиссар. Во-вторых, собирайтесь, вы приехали. А в-третьих, дал бы я тебе сейчас как следует, да устав не позволяет.
— За что, Абрам… товарищ комиссар?
— Сам знаешь.
— Сам не знаю, — ответил я твердо. — Извольте объясниться.
— Только не делай вид, что ты к Любе не приставал.
— Что? — я подумал, что ослышался.
— К Любке-разведчице. У нее только что совпалыч с Большой Землей медным тазом накрылся. Вместо того чтобы во сне стратегическую информацию передавать, она в облаках летала. Говорит, из-за тебя все. Закрутил голову девке?
— Из-за меня? — я готов был расплакаться. Только из-за меня? — Да она сама…
— Что — сама? — внимательно спросил комиссар.
— Вот, читайте, — не соображая уже ничего, я сунул ему открытку с ангелом.
— Таак… — протянул он. — Ну ладно, она. Но твоя голова где была? Она, к тому же — малолетка!
— Не знаю, товарищ комиссар, я сегодня ничего про голову. Считайте, нет ее у меня. Вам, кстати, за это тоже спасибо, — я потер ушибленную челюсть.
— Да будет тебе, Вань, дуться, — примирительно ответил Абрамыч. — Прости меня. Я сам разволновался. Только на эту девчонку в Москве целый институт работает третий месяц, понял? А ты — облако. Эх… — комиссар махнул рукой. — Давай, собирайся быстро, с вещами. Подъем флага через пятнадцать минут, в твою честь, между прочим.
Всплывший «Гаммарус», покачивался на мелкой волне и с удовольствием подставлял мокрые бока молодому утреннему солнцу. Команда в белой парадной одежде выстроилась по левому борту, за которым в нескольких милях просматривалась береговая линия. Я держал в руке свой саквояж, где был надежно упрятан футляр, полученный вчера от Беспрозванного. Сам капитан стоял рядом, не произнося ни слова.
— Скажите, — обратился я к нему, не выдержав молчания, — что теперь с ней будет?
— С Любовью? Домой, наверное, отправим. Зря вы, это, конечно… Ну да не мне судить.
— Да как-то само собой получилось. Еще лилии эти…
— Да я не об этом. Письмо вы зря показали. У девчонки теперь проблемы начнутся. Ладно уж, она способная — выкрутится. А насчет всего остального… Знаете, сожалеть не о чем. Все правильно. Лет тридцать назад я на вашем месте, скорее всего, так бы и поступил.
— Можно мне хотя бы минуту с ней поговорить? — осмелел я.
— Нет, друг мой. Больше вы ее не увидите. Жизнь — удивительное путешествие по самому справедливому из миров. По курсу встречаются очень красивые места, но жалеть о том, что они неизбежно остаются за кормой — значит не заметить новых, еще неизведанных островов, материков, планет и вселенных. Порт назначения и приписки на всех один, там и встретимся. Да сейчас и времени нет.
Я увидел, как Абрамыч поднял руку с хронометром и начал обратный отсчет.
— Девять, восемь, семь, — хором считали моряки. — Три, два, один…
— Полдень! — Абрамыч махнул рукой. — Поднять флаг!
Верх поползло свисающее полотнище. Добравшись до конца, флаг дрогнул, поймал ветер и резко развернулся. Я снова ничего не понимал. Вместо вполне ожидаемого флотского креста на флагштоке реял прямоугольник бесцветного шелка. Сквозь прозрачный флаг легко различались облака, и даже чайки.