Желтый зонт уплыл так далеко, что был едва различим в разноцветной перспективе улицы, как на картинах Ренуара. Опираясь то на одну ногу, то на другую, я помчался следом, ускоряясь с каждым прыжком. Смешно сказать, но такой вид передвижения был более эффективен, чем если бы я пробирался сквозь толпу обычным образом. Прохожие расступались, удивленные появлением скачущего белого человека, и очень скоро желтый зонтик был настигнут и взят в плен. Кирхен оказалась барышней искренней и общительной. Она не скрывала радости от неожиданной встречи. Пока мы прогуливались вдоль длинного ряда торговцев коврами, я узнал, что она родилась в Эдинбурге, изучает социологию, что они с братом приехали позавчера и остановились в отеле «Ритрит Плаза».
— Бари проводит круглые сутки в массажных салонах, — сообщила она доверительно. — Он сейчас пишет сценарий и все время в поиске вдохновения, а я немного скучаю. Кстати, в пять мы с ним договорились встретиться в отеле, а сейчас — без пятнадцати.
— Что же, приятно было пообщаться, — я всеми силами пытался не проявить огорчения. — Проводить вас?
— И проводить, и поужинать с нами, — девушка взяла меня под руку, — и вообще я вас никуда не отпущу. Мне скучно, разве не видите?
Знакомство продолжалось и обострялось. После нескольких рюмок местного самогона, выпитых в ожидании Бари, я уже очень хорошо чувствовал ту самую симпатическую связь, которая рождается между мужчиной и женщиной, называется по-разному и никогда не бывает односторонней. Вы знаете, о чем я — когда обретают новый смысл слова, со стороны кажущиеся все более бессмысленными — это значит, что по невидимым проводам, натянутым между людьми, струится энергия новой жизни. Сохранить эту связь намного сложнее, чем разорвать, и я до сих пор не знаю, что лучше.
Бари явился, увешанный гирляндами живых цветов, и следующие несколько часов полностью соответствовал описанию, которое дал ему Левон. За это время он успел дважды напиться и трижды протрезветь, спеть несколько песен, отстукивая ладошкой ритм по столу и обаять компанию богатых новозеландских овцеводов, сидевших за соседним столиком. При всем этом Бари каким-то невероятным образом успел поговорить с каждым по отдельности на самые разные темы.
— Он у вас потрясающе общительный, — заметил я, когда Бари танцевал вальс с пожилой американкой под аккомпанемент оркестра неизвестных инструментов.
— Не могу понять — вы кого сейчас похвалили: меня или его? — улыбнулась Кирхен.
— Вас, конечно.
— Имейте в виду, брат любит мужские комплименты.
— Какая собственно разница? — вмешался в разговор вездесущий Бари. — Не все ли равно, если в каждом из нас живет и мужчина и женщина?
— Это вы на основании монографии доктора Нахтиггерна о единстве внутренних Амины и Аминуса? — проявил я знание модной теории.
— Не только. Еще в древности считали, что в человеке равно присутствуют мужское и женское начало. Я совершенно с этим согласен, поэтому поворачиваюсь к мужчине своей женской стороной, а к женщине — мужской.
— Это правда, — подтвердила Кирхен и зевнула. — Может быть, погуляем?
Я кивнул в знак того, что отправляюсь вместе с ней.
— Я не пойду, — сказал Бари. — Буду петь и пить.
— Скажите, а ваши внутренние Амина и Аминус любят друг друга? — спросил я.
— В молодости по-разному бывало, — вздохнул Бари. — Но с годами они стали более терпимыми. Куда им одной от другого деваться?
Распрощавшись с драматургом, мы еще раз прошлись по центру Катманду. Обнаружив на Малой Бенгальской улице единственный в городе кинотеатр, отсутствие очереди за билетами и начало сеанса через десять минут, мы сочли это стечение обстоятельств указующим знаком. Я еще не смотрел «Вавилонскую библиотеку» — на то время один из самых дорогих фильмов, снятый по сценарию молодого, но подающего большие надежды аргентинца Менара. Однако увидеть эту ленту в тот вечер мне так и не довелось.
Прежде чем продолжить рассказ, я хотел бы обратиться с вопросом к читателю. Не перехожу ли я границу дозволенного в описании личных событий? Честно сказать, я не понимаю, почему изображение батальных сцен в искусстве приветствуется, а постельных — наоборот? Самое меньшее половину газетных полос занимают фотографии криминальной хроники и боксерских нокаутов, а музеи переполнены холстами, на которых отрубают головы, расстреливают и распинают. Но стоит описать в подробностях ночь любви, как невнятные слои общества обвиняют автора в грубой игре, ломают над ним шпагу и ставят к позорному столбу. Меня эта перспектива не пугает, однако я все же избавлю себя от задачи изображать подробности того вечера в Катманду. Но только лишь потому, что и сейчас не могу вспоминать его без грусти. Тем не менее, один момент, который имеет непосредственное отношение к дальнейшему повествованию, я все же опишу.