— В точку попали! Я и есть обиженный. Так меня здесь так и называют. Или еще — петухом. Не очень приятное звание, надо сказать. Только я все равно не жалею, что попал сюда. Если бы не тюрьма, сидел бы сиднем в своей деревне и ничего бы не знал. А так — хоть мир повидал. Знаете, какие интересные люди попадаются?
Ближе к вечеру дверь с грохотом отворилась, и в камеру вошел офицер в сопровождении двух крепышей с резиновыми дубинками. Не обращая внимания на Петю, он подошел к Арсению и спросил скучающим тоном:
— Жалобы есть?
— У меня есть, — отозвался Петя.
— Клюв защелкни, — ответил ему офицер. — Ты-то дома, а этот здесь в гостях до завтра. Насобирали, понимаешь, как грибов, по распоряжению два-два-семь, а где держать, не подумали. Догадались тоже — призывников в следственный изолятор сажать. Ну, так что, молодой человек, вопросы есть?
— Который час?
— Какая тебе разница? Ну, восемнадцать — ноль пять. Это все?
Арсению показалось, что плоскость тюремного потолка, покрытая лепестками облупившейся краски, стала медленно, тяжелым прессом опускаться вниз.
— У меня одна просьба, — твердо сказал он. — Мне нужно позвонить. Срочно.
— Не положено. Да и куда тебе звонить? Все равно до завтра начальства не будет. И утром на звонки не рассчитывай. Война началась. Или ты телевизор не смотришь?
Романов уже начинал привыкать к манере людей в форме резко переходить на повышенный тон и обратно.
— Не смотрю. У меня нет телевизора.
— Вот, а в армии есть телевизор. В красном уголке. И если ты хоть раз посмотришь новости, — непонятно было — офицер говорит серьезно, или глумится, — то узнаешь, что мы окружены кольцом вражеских стран. Уже на наших белых медведей руку подняли. Родина, блядь, в опасности, понял?
Дверные засовы громко лязгнули за офицером, но Романов этого не слышал. Уговор с Кузей был на шесть. Арсений сел и обхватил руками голову.
— Что, очень надо? — спросил Петя. — Выньте вон тот кирпич из стены, там лежит мобильник. В тюрьме все есть, надо только знать где. Вы недолго, ладно?
— Спасибо, Петя. Вы меня спасли, — Арсений снова попытался пожать соседу руку.
— Нельзя ко мне прикасаться, сколько раз повторять? Если прикоснетесь — останетесь здесь навсегда, понятно? И «спасибо» у нас не говорят. Люди должны помогать друг другу.
«Как в Индии», — подумал Арсений.
После трех бесконечных гудков Кузя сняла трубку.
— Готов играть? Вечер, ночь, утро, день.
— Да. Только ты начинай.
— Вечер. Никаких событий, смотрела телевизор.
— Я попал в милицию. Тоже ничего особенного. Ночью приснился сон, в котором мы были в театре.
— Мне ничего не снилось. Еще забыла окно закрыть, и сквозняком меня продуло. Утром на мое окно прилетел белый голубь. Представляешь? Такой красивый! А у тебя что утром?
— С петухом познакомился.
— Ты где вообще?
— Давай подробности при встрече. Что днем?
— Днем узнала, что война началась.
— И у меня война. Один совпалыч из четырех, уже неплохо. И еще — телевизор.
— Это если не считать твоего петуха и моего голубя. Знаешь, я почему-то очень сильно о тебе беспокоюсь. У тебя ничего не случилось?
— Все нормально, — сказал Арсений, замечая краем глаза размахивающего руками Петю. — Я тоже о тебе думаю. Не могу говорить. Пока. Связь завтра в шесть вечера.
Пока Арсений прятал телефон обратно, Петя снова стал наводить чистоту, теперь объясняя столь частые уборки желанием убить время. Законопатив сквозняк в решетке, Романов пожелал соседу спокойной ночи, залез наверх и через миг спал легким сном без сновидений.
Так закончилось воскресенье, которое, несмотря на все законы, иногда случается даже в тюрьме.
Утром повезли на медицинскую комиссию. Автобус долго плутал по городу, собирая изловленных за выходные. Рядом с Арсением расположился широкоплечий бритоголовый парень лет двадцати, одетый в охотничий камуфляж.
— Скорее бы уже в поезд, — обратился он к Романову, который в качестве ответа ограничился пожиманием плечами, не найдя в организме соответствующей моменту эмоции. — Только бы медкомиссию пройти, — не отставал сосед.
— Думаю, пройдете, — вежливо поддержал беседу Арсений. — Туда только совсем больных не берут.
— Вот и я им говорю — здоровый я, — возмущенно стал рассказывать бритоголовый. — Первый разряд по боксу. В тире выбиваю девяносто из ста, хоть из пистолета, хоть из арбалета. Знаю радиодело и с парашютом прыгал три раза. А они ни в какую. Ну, ничего, сейчас возьмут. Война все-таки. Илья, — протянул он Арсению руку. — Илья Вилкин.