С неожиданной ясностью представился ужас существа, извлекаемого из темного и влажного мира. — Вот она, наша древняя общая родина, которой лишились все разом и каждый по отдельности. А ведь лично со мной это случилось сравнительно недавно, — медитировал я дальше. — Но когда и при каких обстоятельствах?
Вспомнились окровавленные пальцы в резиновых перчатках, они сжимали мою голову и тянули под стоны теплой и влажной матери в сухой и холодный мир белого кафеля, где под потолком висел ослепительный электрический шар. Я закричал и заплакал, а потом — услышал пронзительные звуки, смесь стрекотания и мяуканья — и от неожиданности чуть не свалился за борт.
— Настроил! — донесся откуда-то голос акустика. — Подключил подводные микрофоны к динамикам. Теперь вы понимаете, как вся эта живность мешает работать? Я поэтому только планктон уважаю, он молчаливый.
Трели подводного леса не были ни щебетом, ни клекотом, ни курлыканьем — с птичьим гамом их роднило разве что периодическое совиное уханье. Скоро послышался повторяющийся ведический ритм, древнейший из всех известных — на корме стучали в большие индийские барабаны-мриданги. Еще несколько человек расселись полукругом, извлекая звуки из различных музыкальных инструментов, среди которых были как экзотические — ситар, варган и медная чаша, так и вполне привычные — ксилофон, флейта и виолончель.
Под звуки необычного оркестра, состоящего из рыб и людей, я отправился спать. В каюте номер семь пахло смесью французского одеколона и перегара. Источником обоих запахов был спящий Левон, прочие соседи все еще отсутствовали. Я натянул служившую ночной рубашкой огромную тельняшку, которая досталась мне в наследство от Всеволода Абрамовича, и быстро уснул. Через мгновение в моем сновидении появилась Люба.
Она весьма изменилась с того дня, когда я видел ее в последний раз. Пленившая меня детская непосредственность исчезла, уступив место манерности взрослой дамы. Излом бровей-иероглифов оказался, к сожалению, выщипан в тонкую нитку, а волосы коротко острижены и выкрашены в черный цвет, отчего она стала похожа на сгоревшую спичку. Мы вполне отстраненно поболтали, сидя на облаке, ни словом не вспоминая о прошлом. Люба рассказала, что рассталась со своим возлюбленным и теперь ее увлекает только работа. Я вежливо кивал головой и делился своими планами на мирную жизнь. Простились мы почти дружески, и только за минуту до того как исчезнуть, Люба открыла цель своего визита.
— Не возвращайся в Москву, — сказала она, глядя в сторону, — Будут неприятности. И всем передай. Вас арестуют.
— Что за глупости? — удивился я. — За что?
— Тебя за связь… — Люба запнулась. — С той иностранкой и за то, что ты позволил ей посеять черные зерна. Если бы этого не произошло, то мы бы победили, а так будет ничья, — она говорила словно о результате шахматной партии.
— А команду за что? — я смутился и поспешил увести разговор от темы Кирхен, вспомнив, что были посеяны еще и мои личные семена.
— На «Гаммарус» у Синичкина полное досье. Раньше их Краснов прикрывал, а теперь его нет.
— Где он?
— Где надо, — с неожиданной злобой ответила Люба. — Короче, в Москву ни ногой, понял меня? Сойди на берег где-нибудь в Северной Европе или возвращайся в Индию.
— Мы здесь как-нибудь разберемся, куда нам надо. Без генеральских помощниц, — ответил я колкостью на резкость.
— Я тебя предупредила, — прошипела исчезающая Люба. — Не послушаешься — пеняй на себя. Мне же легче. Концы, знаешь ли, в воду, — заключительное девичье хихиканье прозвучало уже в пустоте. Размышляя над смыслом ее последней фразы, я проснулся как раз к завтраку.
Взволнованные предстоящим турниром, мы не воздали должного праздничному столу — сашими из свежайшей рыбы и пирог с икрой осьминога остались почти нетронутыми. В кают-компании в последний раз обсуждались кандидаты от «Гаммаруса» для различных состязаний: Стас Ларионов был утвержден большинством голосов для песенного конкурса, Саблин — для поэтического (в связи с чем курсант бросился натирать и без того сверкающие башмаки), перетягивание каната доверили спортсменам из палубной команды, а представлять субмарину в соревновании преферансистов вызвался Левон. Кроме вышеназванных, ожидались состязания ловцов жемчужин, астрономическая дискуссия и мастер-классы по йоге. Мою кандидатуру неожиданно предложили в жюри, куда традиционно включалось по одному человеку от каждой субмарины.
Насколько я смог понять, все эти соревнования были только дополнением к собственно и непосредственно турниру субмарин, который представлял собой шахматную партию, где капитаны тридцати двух подводных лодок поочередно делали ходы, обмениваясь радиограммами, а кубок доставался сделавшему победный ход.