— Концептуально, — ухмыльнулся капитан. — Давай, Стас, за прозрачный флаг выпьем. И за тех, кто не дожил. Пятьдесят миллионов погибло за четыре года. Я как-то посчитал, что в день умирало около тридцати тысяч человек. Это не считая животных и растений. И вот теперь все по новой. Ты газеты читал? Скоро в Арктику пойдем. Спой, Стас, старую песню из тех, что на «Гаммарусе» пел. Что-то там у тебя про пилотку было.
— Сейчас изобразим, — Ларионов разлил остатки и взял гитару.
Рано утром поезд прибыл в Санкт-Петербург. Встретившись на перроне с капитаном и Ларионовым, Арсений шагал к выходу из вокзала и думал о том, что сейчас, расставшись со своими спутниками, он позвонит Вере и попытается не бросить трубку до окончания разговора, который на этот раз должен быть дружелюбным и доброжелательным.
Рядом грузно ступал одетый в черный с зеркальным отливом костюм мужчина лет пятидесяти, обладатель огромного живота и килограммовых усов. Мужчина говорил по мобильному, выглядевшему в огромной ручище не больше спичечного коробка: «Лачо дывэс, чиргенори. Прокурор саро джинэл, бэнг шэнгэнца. Адана джяла обыск и выемка документов одой. Ап, ракло, ту джинэс со тэкэрав».
— Какой красивый язык, — тихо сказал капитан. — Очень певучий, но главное — нет в нем слов «прокурор», «обыск» и «выемка документов».
— Чувствуется древняя культура, — согласился Ларионов. — Послушайте, Арсений, сходите за папиросами, уважьте стариков.
Возвращаясь с двумя пачками «Эвереста», Романов столкнулся с усиленным патрулем. В результате проверки документов, он оказался в отделении и с ужасом выслушал знакомый уже рассказ о приказе два-два-девять. Рядом с решеткой «телевизора» висел свежий плакат, с которого из-под текста «Служба в армии — священный долг каждого гражданина» строго смотрел ретушированный Клейн в камуфляже с орденским крестом на груди.
— О, да ты еще с психиатрического обследования у нас сбежал, — офицер разложил на столе конфискованное содержимое сумки: разрывающийся от звонков мобильный телефон, антикварный футляр, папиросы для Ларионова, носовой платок и пачку банкнот, о существовании которой Арсений почти забыл. — Теперь так просто не отделаешься. Родина, блядь, в опасности! — продолжал офицер, пересчитывая купюры. — Пять тысяч долларов, — сказал он заполняющему бланк протокола сержанту.
— Там минимум десять, — заметил Арсений.
— Задержанный, не спорьте, — взвился сержант. — Капитан лучше знает.
— Кстати, вас уже третий раз какой-то капитан вызывает, — кивнул офицер на вибрирующий мобильный. — Интересное совпадение. Да, слушаю! — ответил он на вызов. — Ваш товарищ задержан и находится в отделении. Да, можете посетить. Разрешается принести пару теплых носок, зубную щетку, эмалированную кружку, сигареты без фильтра…
— Ты дешево отделался, — заявил Ларионов, когда спустя час они шли по Невскому проспекту. — Считай, даром.
— Ничего себе — даром, — сказал Романов. — Десять тысяч баксов, это все что у меня было.
— Самое дорогое у человека — это свобода. Свобода выбирать и свобода отказаться от выбора, — строго сказал капитан. — И воспользоваться свободой надо так, чтобы в случае ее потери не было мучительно больно. Что это за футляр лежал среди ваших вещей? Бритвенные принадлежности?
Самое дорогое у человека — это свобода. Свобода выбирать и свобода отказаться от выбора
Терять Арсению было нечего. Остановившись на мосту с чугунными перилами, он рассказал капитану и Ларионову все: об ушедшей Вере, старике-обманщике с Варсонофьевского переулка, повести «Неолит», близоруком Клейне и странной новой работе. На рассказ ушло минут десять, и примерно столько же времени капитан и Ларионов хохотали, глядя то друг на друга, то на застывшего в недоумении Арсения. Со стороны это была странная картина: два старика — один в сиреневом одеянии, другой — в черном — сгибаются от хохота под фонарем с канделябрами рядом с остолбеневшим молодым человеком.