Он вышел, оставив после себя не просто нарушенные профессиональные границы. Он оставил после себя вакуум, заполненный токсичным, дурманящим curiosity. И запах. Запах опасности.
Анна подошла к окну, отдернула жалюзи. Он стоял на другой стороне улицы, закуривая, и смотрел прямо на её окно. Прямо на неё. Потом поднял руку и сделал странный жест — будто стёр что-то с воздуха перед собой. Стер границу. Стер дистанцию.
Только вернувшись к столу, она заметила. На кресле, где он сидел, лежал маленький, свёрнутый в трубочку лист бумаги. Она развернула его дрожащими пальцами.
Это был быстрый, почти карикатурный набросок. Она. Сидящая в своём кресле. Но поза была не собранной, а разломанной — голова запрокинута, одна рука сжимает подлокотник, другая — прикрывает рот. А на её коленях, тёмным, угрожающим пятном, сидела та самая фарфоровая кукла с полки в углу её же кабинета. И у куклы на шее была тонкая, едва намеченная трещина.
Внизу, острым, колючим почерком было выведено: Сеанс 1. Диагноз: Голод.
В тот вечер Анна приняла душ, но не смогла смыть с кожи ощущение его взгляда. Она легла в постель, но вместо того чтобы анализировать сеанс с профессиональной дистанции, она провела ладонью по своему животу, представив, как это бы сделали его пальцы — не с нежностью, а с тем же холодным, исследующим интересом, с каким он говорил о сдирании слоёв с иконы. И от этой мысли по телу пробежал не страх, а тёплая, стыдная волна.
Зазвонил телефон. Неизвестный номер. Она взяла трубку. Ничего. Только ровное, тяжёлое дыхание. И на фоне — едва уловимый скрежет, тот самый, будто стекло по стеклу.
Она бросила трубку. Сердце бешено колотилось. Голод. Это был не его диагноз. Это был её.
Она встала, подошла к зеркалу в прихожей. Уставшее лицо, следы усталости вокруг глаз. И глубоко внутри, в зрачках, крошечное, отражающееся пламя. Не её. Его. Тот самый холодный огонь.
Игра началась. И она, эксперт по чужим minds, уже не понимала, кто в ней ведущий, а кто — ведомый. Первый ход был за ним. И он уже поставил под сомнение всё, во что она верила. Начиная с её собственного отражения.
Глава 2. Испорченный образ
Мастерская была не просто помещением. Это был материализованный лабиринт чужого сознания. Воздух, густой от запаха льняного масла, ладанки и пыли, казалось, сопротивлялся каждому её вдоху. Анна стояла перед портретом, и её отражение в кривом зеркале, прислонённом к стене рядом, казалось, ухмылялось ей.
— Нравится? — голос Васютина прозвучал прямо у неё за спиной. Она не услышала, как он подошёл. Он был как призрак в этом царстве теней. — Я назвал его «Анна, до сеанса». Или «Анна, в процессе». Ещё не решил.
Он обошёл её и встал между ней и картиной, заслонив её своим телом. На нём была старая заправская рубашка, запачканная краской, рукава закатаны. На бледной коже предплечья — тонкие, как волоски, шрамы.
— Вы нарушили правило, Анна Викторовна, — сказал он без упрёка, с любопытством. — Зачем?
— Вы прислали мне угрозу, — её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.
— Это не угроза. Это приглашение. К честности. — Он шагнул ближе, и она отступила, чувствуя за спиной холод поверхности мольберта. — Там, в вашем стерильном кабинете, вы играете роль. Здесь… здесь можно быть собой. Как на этой картине.
Он повернулся к портрету, проведя рукой по холсту, не касаясь его.
— Видите трещины? Я пишу не маслом, а эмалью. Она растрескивается при высыхании, если нанести её слишком толсто. Если пытаться скрыть слишком много. Красота в дефектах, Анна. В правде изъянов.
Его палец вдруг описал в воздухе контур её щеки, в сантиметре от кожи. Она замерла.
— Ваш изъян — страх потерять контроль. Но что, если это уже случилось? Что, если контроль уже у меня? С того момента, как вы вошли сюда.
— Я могу уйти.
— Но не уйдёте. Потому что хотите знать, что я нарисовал на обратной стороне. — Его губы тронула усмешка. — Или кого.
Он взял её за локоть — жест не грубый, но не допускающий сопротивления — и повёл вглубь мастерской, за чёрный занавес. Там был не жилой уголок, а нечто вроде кунсткамеры. На столе под стеклом лежали хирургические инструменты: скальпели, пинцеты, крючки. На полках стояли банки с мутными жидкостями, где плавало нечто, напоминающее бледные лепестки или фрагменты кожи. И повсюду — куклы. Их стеклянные глаза следили.