— Реставрация — это насилие, — тихо сказал Васютин, отпуская её руку. — Благостное, но насилие. Чтобы исцелить, нужно сначала вскрыть. Удалить гниль. Выковырять её. Иногда — выжечь. Вы готовы к такому лечению?
Он подошёл к мольберту поменьше, накрытому тканью. Резким движением сдёрнул её.
Анна ахнула.
Под тканью была икона. Старая, почерневшая от времени. Но не Богоматерь и не Спас. Это был образ святой, чьё имя она не знала. Лик, написанный в классической византийской манере, был прекрасен и строг. Но работа Васютина, его «реставрация», была кощунством. С правой стороны, поверх древнего письма, он прорисовал новое лицо. Тоже женское, но искажённое страстью или болью. Глаза были прищурены, губы полуоткрыты. И от этого «нового» лица по всему образу расходились тончайшие золотые трещины — как паутина, как сеть, опутавшая святость. Это было прекрасно и отвратительно. Гипнотизирующе.
— «Преображение», — прошептал он. — Или «Разложение». Зависит от точки зрения. Она была целомудренна. А я нашёл под слоями сажу… похоть. Живую, тлеющую. Я просто дал ей выйти наружу.
Он повернулся к Анне. В его глазах горел тот же огонь, что и на испорченной иконе.
— Я вижу её и в тебе. Ту же сажу. Тот же голод, который ты прячешь под слоем профессионального этоса и дорогих духов. Ты хочешь, чтобы я тебя «отреставрировал»? To strip you bare. До самой сути.
Он не ждал ответа. Он действовал. Его руки схватили её лицо, пальцы впились в кожу у висков. Его поцелуй не был попыткой соблазнить. Это была агрессия. Вторжение. Губы жёсткие, зубы, язык, который овладевал её ртом, как захватчик территорией. Вкус дыма, кофе и той самой химической горечи. Она пыталась оттолкнуть его, но её руки бессильно упёрлись в его грудь. Внутри всё кричало, но крик не вырывался наружу. Напротив, её тело, предательски, отозвалось. Волна жара, низкая, гулкая, прошла от живота вниз. Стыд и возбуждение смешались в ядовитый коктейль.
Он оторвался, его дыхание было частым. Он смотрел на её распухшие губы, на испуг в её глазах с болезненным удовольствием.
— Да. Именно так. Страх и желание. Две стороны одного лика. Как на иконе.
Он снова поцеловал её, но теперь его руки опустились, расстегнули пояс её пальто, потом — пуговицы на блузке. Его пальцы были холодными, когда коснулись кожи на её животе. Она вздрогнула, и её собственное предательское тело выгнулось навстречу.
— Стой… — попыталась она сказать, но это звучало как стон.
— Поздно, — прошептал он ей в губы. — Ты переступила порог. Правила больше не действуют. Здесь действую я.
Он стащил с неё пальто, оно грузно упало на пол. Блузка распахнулась. Он отвёл её к старому потертому дивану, заваленному тряпками, и толкнул на него. Она упала на спину, среди запахов краски и пыли. Он навис над ней, блокируя свет от единственной лампы, превратив своё лицо в маску из теней.
— Ты будешь смотреть на неё, — приказал он, указывая взглядом на испорченную икону. — Пока я буду смотреть на тебя.
Что происходило дальше, Анна воспринимала отрывками, как сквозь туман. Холод воздуха на коже. Грубость его рук, снимающих с неё одежду не с нежностью, а с методичной целеустремлённостью исследователя, вскрывающего образец. Острая боль, когда он вошёл в неё без прелюдий, без подготовки, одним резким, властным движением. Это не было сексом. Это было присвоением. Наказанием. Ритуалом посвящения.
Он двигался с медленной, неумолимой жестокостью, не сводя с её лица глаз. А она, как и приказал, смотрела на икону. На лицо святой, искажённое наслаждением, которое нарисовал он. И в какой-то момент границы стёрлись. Боль смешалась с пронзительным, запретным удовольствием, стыд — с животным освобождением. Её собственный тихий стон прозвучал в такт скрипу дивана. Она ненавидела его. Ненавидела себя. И желала, чтобы это не кончалось, потому что в этом падении, в этой утрате контроля была своя, чёрная, всепоглощающая истина.
Когда он кончил, зарычав что-то нечленораздельное ей в шею, в мастерской воцарилась гробовая тишина. Он поднялся, не глядя на неё, и стал поправлять одежду. Она лежала, чувствуя, как по её внутренней поверхности бегут тёплые струйки, как дрожат мышцы. На её коже остались красные отметины от его пальцев.
— Первый сеанс глубинной терапии окончен, — сказал он, закуривая. Его голос снова был ровным, аналитическим. — Реакция пациента — интенсивная, с элементами катарсиса и сильного сопротивления. Прогресс налицо.
Она села, с трудом собирая разбросанную по полу одежду. Руки дрожали. Она не могла смотреть на него.
— Ты сумасшедший, — выдохнула она.
— Возможно. Но ты — моя. Теперь уже на клеточном уровне. Ты это чувствуешь? — Он сделал глубокую затяжку. — Это не свяжет нас любовью. Это свяжет нас правдой. Той самой, что мы только что… выпустили на волю.