Одеваясь, она заметила на краю стола, среди банок с кистями, чужой блокнот в кожаном переплёте. На корешке золотом было вытиснено: «К.В. Сергеева». Карина Сергеева. Та самая пропавшая психолог.
Васютин заметил её взгляд.
— Сувенир, — равнодушно бросил он. — Она тоже пыталась меня «лечить». Думала, сможет контролировать процесс. Ошиблась.
Ледяной ужас пронзил Анну насквозь, на мгновение пересилив весь шок и смятение чувств.
— Что ты с ней сделал?
— Я её… отреставрировал, — он улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого. — Вернул к исходному состоянию. К нулю. Иногда это единственный способ.
Анна выбежала из мастерской, не оглядываясь. Морозный воздух обжёг лёгкие. Она шла, почти бежала, по пустынным улицам, пытаясь стереть с кожи память о его прикосновениях, выжечь изнутри стыд и тот странный, липкий осадок возбуждения, которое всё ещё тлело где-то в глубине.
Дома, под ледяным душем, она скребла кожу мочалкой до красноты. Но ощущение было иным. Она чувствовала себя не осквернённой, а… вскрытой. Как та икона. С него содрали слой благопристойности, и под ним оказалось что-то сырое, пульсирующее, тёмное. И это «что-то»… отозвалось.
Лёжа в постели, она снова и снова прокручивала момент, когда боль превратилась в наслаждение. Это было ключом. К нему. К ней самой.
Её телефон вибрировал. Сообщение с неизвестного номера. Не текст. Фото. Крупный план. Её собственные глаза, полные страха и желания, в момент близости. Кадр был снят сверху, будто со стороны. Он снимал их. Или… кто-то ещё был в мастерской? Кто-то третий?
Под фото была подпись: «Сеанс 2. Диагноз: Признание. Место: Ваш кабинет. Время: Завтра, 19:00. Не опаздывайте. Начинаем протокол очищения. Принесите блокнот Сергеевой. Он ваш».
Анна медленно подняла глаза на свою сумку. Из незастёгнутого кармана торчал уголок кожаного переплёта. Она не помнила, как взяла его. Но он был тут. Дневник пропавшей женщины. Ключ. Или приглашение в ту же ловушку.
Она потянулась к телефону, чтобы набрать номер полиции. Но пальцы замерли над клавиатурой. А если она ошиблась? Если Сергеева просто уехала, а он лишь играет с ней в извращённую игру? Она уничтожит свою карьеру, станет посмешищем.
И тогда она посмотрела на свой потолок и представила его лицо над собой. Холодные глаза, наблюдающие за её мукой. И снова, предательски, глухо ёкнуло внизу живота.
Он был прав. Она была голодна. Голодна до этой тьмы. И этот голод был сильнее страха.
Часы в спальне пробили три. Анна не спала. Она сидела, прислонившись к изголовью кровати, с блокнотом Сергеевой на коленях. Кожаный переплёт был холодным и чужим под её пальцами.
Она открыла его.
Первые страницы были заполнены аккуратным, профессиональным почерком. Заметки о сеансах, диагнозы, наблюдения. «Пациент К.В. (Василий В.) демонстрирует признаки тяжёлого диссоциативного расстройства с элементами грандиозного нарциссизма… Арт-терапия как метод установления контакта… Высокий интеллект, манипулятивные способности, опасность переноса…»
Анна листала дальше. Постепенно почерк менялся. Становился нервным, рваным. Появлялись наброски — неумелые, но узнаваемые. Его глаза. Его руки. Цитаты, вырванные из контекста их диалогов: «Ты реставрируешь душу скальпелем», «Святость — это просто хорошо отполированная ложь», «Покажи мне свои трещины, и я покажу тебе свет, который из них льётся».
А потом, ближе к середине, записи стали фрагментарными, почти бредовыми.
«Он говорит, что видит ауру. Не светящуюся, а чёрную. Дыру. Говорит, что у меня она начинается внизу живота и тянется к горлу. Спросил, кого я заглатывала…»
«Принесла ему свои старые акварели. Сожгли вместе в печи. Он сказал, что это был ритуал очищения. Его руки на моих плечах. Я дрожала. Но не от страха…»
«Он называет это „терапией кнутом“. Говорит, что доброта — это слабость. Что чтобы исцелить, нужно сначала разрушить до основания. Сегодня он разбил зеркало в прихожей. Сказал, что я слишком много смотрю на своё отражение, а не вглубь…»
«Была в мастерской. Он показал мне новую работу. Назвал её „Карина, после сеанса“. Я на картине… но это не я. Это что-то из меня, но уродливое, прекрасное. Я заплакала. Он вытер слёзы большим пальцем и сказал: „Вот она, суть. Соль. Теперь мы можем работать“. Целовал меня, пока я плакала. Я не сопротивлялась. Понимаю, что это неправильно. Но это единственный раз, когда я чувствую себя… настоящей. Даже если эта настоящая — монстр.»