Он надел пальто и направился к двери. У порога обернулся.
— И вытащи батарейку из диктофона в верхнем ящике. Ты его забыла выключить. Небрежно, Анна. Очень небрежно.
Дверь закрылась за ним.
Анна сидела, парализованная. Потом резко рванула ящик, вытащила диктофон. Индикатор горел красным. Она выключила его, вытащила карту памяти, зажала в кулаке. Он знал. Он всё видел. И всё равно продолжил сеанс. Потому что был уверен — его слова важнее любых доказательств.
Она подошла к окну. Через несколько минут увидела его фигуру, выходящую из здания. Он шёл неторопливой, уверенной походкой, не оглядываясь. Он знал, что она смотрит.
В кармане жакета завибрировал телефон. Новое сообщение.
«П. S. Карину искали недостаточно усердно. Она в мастерской. В стене. Часть инсталляции. Успокаивает кукол. Теперь ты соучастница. Спи спокойно, Ася.»
Анна отшвырнула телефон. Он ударился о стену и упал на ковёр. В ушах зазвенело. Она подбежала к сейфу, дико повернула ручку, вытащила блокнот Сергеевой. Последние страницы… пустые. Но теперь она понимала. Это не конец. Это переход. От бумаги к стене. От слова — к веществу.
Она была соучастницей. Он связал её не только правдой, но и молчанием о трупе. Он дал ей знание, которое разъедало бы её изнутри, если она попытается его предать.
Анна медленно сползла по стене на пол, обхватив колени руками. Тихие, беззвучные рыдания трясли её. Она плакала не от страха. Она плакала от осознания. Он выиграл. И самая страшная часть её, та самая Ася… ликовала.
Финальная глава. Реставрация
Дни после второго сеанса слились в один сплошной, тягучий кошмар наяву. Анна продолжала ходить на работу, принимать пациентов, вести документацию. Но она была призраком в собственном теле. Каждое её слово, каждый жест казались бутафорией. Она ловила на себе взгляды коллег — казалось ли им, что с ней что-то не так? Видят ли они трещины?
Смысл сообщения о Карине в стене сначала не дошёл. Потом дошёл, и её вырвало в туалете кабинета. Она не спала, глотая таблетки, которые сама же выписывала пациентам. Но сны были хуже — стена в мастерской шевелилась, из щелей выползали золотые трещины, как паутина, и в них мерцали кукольные глаза.
Она понимала, что сходит с ума. Но безумие было тёплым, почти уютным одеялом по сравнению с ледяной ясностью, которую предлагал он. Ясностью соучастницы.
Он не писал, не звонил. Выдерживал паузу, как настоящий мастер. Давая яду распространиться. Давая Асе внутри неё окрепнуть и начать диктовать условия.
На пятый день Анна проснулась от того, что стояла посреди спальни перед зеркалом и держала в руках кухонный нож. Она не помнила, как взяла его. В отражении была не она, а странное существо с огромными тёмными глазами и лицом, искажённым не то ужасом, не то ожиданием. «Ася», — подумала она. И нож выпал из её рук.
В тот же день она приняла решение. Не решение бороться или бежать. А решение пойти до конца. Принять его игру. Но изменить правила.
Она поехала в мастерскую днём, без приглашения. Дверь была не заперта.
Внутри мало что изменилось, только воздух казался ещё гуще, ещё неподвижнее. Испорченная икона всё так же стояла на мольберте, смотря на неё темными, знающими глазами. Анна подошла к той стене, что была за чёрным занавесом. Стена из грубого кирпича, покрашенного в чёрный. Она приложила ладонь. Кирпич был холодным.
— Ищешь компанию? — раздался голос сзади.
Она не обернулась. Не испугалась. Её страх, казалось, остался там, на полу её кабинета, вместе с осколками прежней жизни.
— Показывай, — сказала она, и её голос звучал плоско, без интонаций.
Васютин молча наблюдал за ней. На нём был рабочий халат, в руках — тонкий стамесочный нож.
— Ты изменилась, — констатировал он. — Готовность?
— Показывай, — повторила она.
Он кивнул, как врач, удовлетворённый реакцией пациента на лечение. Подошёл к стене, нащупал что-то в грубой кладке. Раздался тихий щелчок, и часть стены — целый блок из трёх кирпичей — отъехала внутрь, как потайная дверца. За ней зияла чернота и пахло землёй, известью и чем-то сладковато-тяжёлым.
— Осмотр перед процедурой, — сказал он, подавая ей фонарь.
Анна взяла фонарь и направила луч внутрь. Это была ниша. И в ней, в неестественной, скорченной позе, сидели останки Карины Сергеевой. Вернее, то, что он из них сделал. Костяк был одет в истлевшее платье, на черепе сохранились пряди волос, но лицо… лицо было покрыто тончайшим слоем той самой эмали, которая растрескивалась. Он нанёс его поверх кожи и кости, воссоздав подобие живого лица — с закрытыми глазами, с лёгкой улыбкой. Это был чудовищный, богохульный портрет. Часть инсталляции. Кукла для его коллекции. В нише вокруг неё лежали её вещи: сумка, разбитый телефон, и тот самый блокнот, его копия.