— «Покойся с миром» — слишком банально, — тихо проговорил Васютин. — «Пребывай в процессе» — ближе к истине. Она больше не разлагается. Она преображена. Вечный сеанс.
Анна выключила фонарь. Её не тошнило. Не было ужаса. Был только холод. Ледяной, пронизывающий холод понимания. Это был тупик. Конец пути Карины. И её собственный, если она сдастся.
— Закрой, — сказала она.
Он задвинул потайную дверцу. Кивок снова щёлкнул.
— Теперь ты знаешь всё. Ты — единственный живой свидетель. Что будешь делать с этой правдой, Ася?
Она повернулась к нему. Смотрела прямо в его холодные, горящие странным огнём глаза.
— Ты ошибся в диагнозе, — сказала она. — Ты думал, что голодна к тьме во мне. Но этот голод — лишь симптом.
— О? — он приподнял бровь, в его позе появился интерес исследователя.
— Основное заболевание — одиночество. Ты одинок. Ты окружил себя куклами, призраками в стенах, испорченными иконами. Но они молчат. Они не могут ответить. Ты жаждешь не разлагать, а быть увиденным. По-настоящему. Даже если для этого нужно создать себе подобного монстра. Карина не выдержала этого. Я — выдержу.
Он замер. На миг в его глазах мелькнуло что-то неуверенное, почти человеческое. Рана.
— Продолжай.
— Ты хочешь не просто разобрать меня на атомы. Ты хочешь, чтобы я собрала тебя. Чтобы моё признание тебя… оправдало. Сделало твою тьму не патологией, а искусством. Но я не буду твоим зеркалом, Василий. Я буду твоим судом.
Она сделала шаг к нему. Теперь она была охотником.
— Ты дал мне власть. Знание. Ты сделал меня соучастницей. Но соучастник может дать показания. Или… может завершить работу.
— Убьёшь меня? — он усмехнулся, но в усмешке была трещина. — Ты не можешь. Ты — часть картины теперь.
— Я не буду убивать тебя, — сказала Анна. Она подошла к столу с хирургическими инструментами, взяла тот самый тонкий скальпель, которым он, вероятно, работал с эмалью. — Я буду реставрировать. Как ты и хотел.
Он смотрел на неё, заворожённый. Его дыхание участилось.
— И что ты удалишь? Что выжжешь?
— Твою ложь. Твою веру в то, что ты — Бог в этой мастерской. Ты просто одинокий, больной человек. И твоё искусство — не откровение, а крик в пустоту. Мне жаль тебя.
Эти слова ранили его больше, чем любое физическое насилие. Он ахнул, как от удара, и отступил.
— Молчи!
— Нет. Сеанс только начался. И ведущая — я. — Она подошла к испорченной иконе. — Ты говорил о саже под слоями. О похоти. Но ты просто намалевал её поверх. Это не истина. Это вандализм. Истина в том, что тебе просто нравилось осквернять. Это по-детски. Пошло.
Она повернулась и пошла к выходу, к свету, льющийся из грязного окна.
— Я ухожу. И я заберу с собой Карину. Не как трофей, а как доказательство. Твоя инсталляции закончена.
— Ты не выйдешь! — его голос сорвался в рёв. Он бросился к ней, его лицо исказила настоящая, неприкрытая ярость. Он был сильнее, тяжелее.
Но Анна была готова. Когда он схватил её за руку, она не стала вырываться. Она позволила ему развернуть её к себе, позволила его другую руку сжать её горло. И в тот момент, когда его лицо, перекошенное гневом и торжеством, оказалось в сантиметрах от её, она подняла руку со скальпелем.
Не для того, чтобы ударить его.
Она провела острейшим лезвием по своей собственной щеке. Глубоко. От скулы к уголку рта.
Боль была ослепительной, белой и чистой. Тёплая кровь хлынула ей на шею, на его руку.
Он отпустил её, отпрянув, как от огня. Он смотрел на кровь на своих пальцах с немым ужасом, с тем самым священным трепетом, с которым смотрел на свои треснувшие эмали.
— Вот она, твоя реставрация, — хрипло сказала Анна, чувствуя, как кровь заливает ей губы, как боль пьянит и очищает. — Моя трещина. Мой изъян. Настоящий. Не тобой нарисованный. Я заберу его с собой. И его будет достаточно, чтобы объяснить всё. Самооборона. Психическое расстройство, вызванное твоим воздействием. Они поверят. Они всегда верят раненой женщине.
Она вытерла тыльной стороной ладони кровь с губ и медленно, держась за стены, пошла к выходу. Он не пытался её остановить. Он стоял, смотря на свою окровавленную руку, на скальпель на полу, на её уходящую фигуру. Его вселенная треснула. Не по линиям, которые он нарисовал, а по-настоящему.