Полчаса спустя друзья сходили в столовою. Здесь застали они одну Лизу: она лечилась сыворотками и вставала аккуратно в шесть часов; выпив в кургаузе свою порцию всецелебных Molken, она прогуливалась, согласно предописанию доктора, часов до восьми и долее. Перебросившись с нею двумя-тремя незначащими фразами, молодые люди, отпив кофе, вышли на улицу. У ограды восседала продавщица черешен, столь же сочная и розовая, как плоды в корзине у нее. За полфранка отсыпала она друзьям в шляпы по груде спелых черешен, и, отягощенные этим, в полном значении слова сладким бременем, вернулись они восвояси.
Комнатка их была уже убрана. На столе красовался в стакане воды букет рододендронов, иначе — альпийских роз.
Змеин взял книгу и устроился на диване. Ластов сел к раскрытому окну, писать, вероятно, хвалебный гимн неземной деве. Иногда один из друзей сделает другому теоретический вопрос, тот ответит — и снова воцарится молчание, прерываемое лишь скрипом пера или жужжанием нечаянно влетевшей в окошко пчелы. Пишет Ластов, пишет, вдруг задумается, возьмет не сколько черешен из лежащей на соседнем стуле кучки их, вложит их глубокомысленно в рот, склонится головою на руку и глядит долго-долго, в сладостной рассеянности, на отдаленную горную красавицу. Из сада вносятся в окошко теплым ветерком благовония акаций, левкоев, роз — больше же роз, которыми так изобилует хорошенький садик пансиона. Гардины над головою поэта чуть колышутся, а штора то надуется парусом, то опустится в бессилии, не смея шевельнуть ни складкой.
Около полудня растворилась дверь; в комнату глянуло приветливое личико Мари.
— Господ приглашают к прогулке, — объявила она.
— Приглашают? — повторил рассеянно поэт. — Кто приглашает?
— Барышни — Липецкие.
Ластов повернулся на стуле к товарищу.
— Слышал, брат?
— Что? — очнулся тот.
— Предметы наши стосковались по нас.
— Очень рад. Не мешай, пожалуйста.
— Да ведь нас зовут, пойдем.
— Иди, если хочешь. Я на самом интересном месте; нельзя же бросить.
— Вот тут-то и следует бросить: все время, пока не раскроешь опять книги, ты будешь в приятном ожидании, а как возьмешься читать, так сряду начнешь с интересного места. Двойная выгода.
— Резонно. Иди же, я сейчас буду, дочесть только главу.
— Знаем мы вас! Уж лучше обожду.
Ластов с веселой улыбкой обернулся к посланнице, дожидавшейся еще у дверей ответа.
— Что ж вы не взойдете, Мари? Мы вас не съедим.
— Кто вас знает, Naturfuscher'oB-то? Может, и съедите.
— Не бойтесь, не трону, мне надо сказать вам…
— Ну да, как вечор!..
Девушка, однако, сделала два коротеньких шага комнату.
— Что вам угодно?
— Прежде всего — здравствуйте! Ведь мы с вами еще не здоровались.
Мари Засмеялась.
— Здравствуйте-с.
— Это вы принесли нам альпийских роз?
— Каких альпийских роз?
— Да вон, на столе.
— Н-нет, не я.
— Кто же убирал нашу келью?
— Я.
— Так цветы, должно быть, сами влетели в окошко? Мари опять засмеялась.
— Должно быть! Да если бы и я принесла их, что ж за беда?
— Беды бы тут никакой не было, я почел бы только своим долгом расцеловать вас.
— Вот еще! — надула она губки.
— А вы что думали?
— У вас в России, видно, поцелуи ни по чем.
— А у вас они продаются? Нет, мы русские, на этот счет, как и вообще на всякий счет, народ щедрый, особенно с такими красавицами, как вы. Да ведь и милый же ваш целует вас без разбора, когда придется.
— Какой милый? У меня нет милого.
— Ну вот! А с кем вы шушукались вечор у барьера, против "Hotel des Alpes"?
— То была не я, ей-Богу, не я, мало ли здесь девушек. Я слишком дорожу собою, чтобы позволять себе подобные поступки.
— Да как же? На голове у вас был еще голубой платочек, на шее пунцовый шарф, — продолжал сочинять поэт. — Неправда, что ли?
— Ха, ха! Платка я и в жизнь не ношу, а шарф у меня хоть и есть, да не пунцовый, а оранжевый.
— Пунцовый ли, оранжевый — все одно, в потемках все кошки серы. Не запирайтесь! Я догадываюсь, от кого вы научились скрытничать.
— От кого-с?
— От Лотты в "Вертере". Ведь вы читали "Вертера"? Мари важно кивнула головой:
— Еще бы!
— А ведь она была прехитрая, точно вы, — продолжал Ластов, — любит в душе Вертера, а все удерживается, не выдает себя, в финале только растрогалась.
— Уж эта мне Лотта! — перебила с сердцем молодая швейцарка. — Не понимаю, что хорошего находят в ней мужчины? Всякая другая на ее месте была бы без ума от Вертера, а она — как дерево, как лед.