в кухне была невыносимая. Что же касается умывальника, то раз в неделю, точно по уговору, все три женщины вступали в смертельную схватку, отстаивая свои права на пользование им. Они поднимали ужасный крик, в ссору вмешивался сам хозяин и на некоторое время восстанавливал порядок. Старуха, разумеется, тоже не оставалась в стороне. Что самое неприятное — во время разговора с хозяйкой невозможно было стоять на месте. Приходилось все время держаться на почтительном расстоянии, поскольку сеньора Ремей в ярости не только брызгала слюной, но, размахивая ручищами, награждала синяками и шишками, на которые арники не напасешься. При ее‑то легкости движений это было не мудрено. Женщины, хорошо зная старухины повадки, ловко уворачивались от тумаков. Однако я не совру, если скажу, что какая‑нибудь из них непременно ходила с подбитым глазом. Особенно не везло Сильвии. В тот день, когда мы познакомились в вестибюле «Вангуардии» и договорились вместе отправиться на поиски работы, у бедняжки распухла бровь. Утром, рассказывала девушка, она вошла в квартиру и услышала, что старуха орет как ненормальная на дочку переписчика, которая надула в ее кастрюлю, пока сама хозяйка выясняла отношения с подругой Негра. Сильвия давно привыкла к подобным сценам и потому спокойно направилась в свою комнату. Тут сеньора Ремей резко подняла руку… Результаты были налицо. Теперь девушка выглядела так, словно сражалась на ринге с чемпионом мира по боксу. Я предложил перенести визиты на другой день, когда глаз приобретет нормальный вид. Однако Сильвия справедливо заметила, что так можно упустить случай. Итак, нам предстояли три визита, потому что по двум из пяти имеющихся адресов надо было только написать. Заранее хочу сказать, что ничего у нас не вышло. Везде предлагали работу на посылках, а я‑то знаю, какой заработок она дает. Не важно, о чем идет речь — о страховке или писчебумажных товарах. В городе полным — полно субъектов с портфелями под мышкой, которые пристают к добрым людям в смутной надежде неизвестно на что. На каждого покупателя приходится дюжина продавцов, а то и больше. Я на этом собаку съел — и знаю, что говорю. Тут уж ничего не поделаешь: все прекрасно обеспечены или же обращаются к своим постоянным поставщикам. Иногда они даже не берут на себя труд объяснить вам это, а просто молча выставляют на улицу. Сильвия ничуть не расстроилась, хотя дела наши обстояли совсем неважно. Ни у нее, ни у меня денег не набралось бы даже на милостыню. Был уже вечер, однако о том, чтобы посидеть в баре, не приходилось и мечтать… Тогда мы отправились куда глаза глядят, возлагая безграничные, но необоснованные надежды на нашу обувь. В конце концов мы уселись на скамейку на Гран — Виа и стали смотреть на бегущие мимо машины. И тут девушка предложила мне пожить в комнате ее брата. До этого я рассказал Сильвии, что вот уже две неделР1 сплю — или пытаюсь спать — в переулке М. Деу и что тротуар — ложе не из мягких. Еще приходилось благодарить бога, если не появлялся сторож и не будил меня пинком. Этот злобный старик не терпел бродяг в своих владениях. Разбуженный столь деликатным способом, я вставал и отправлялся искать другое пристанище. Чтобы как следует выспаться, надо было ждать до утра. Я устраивался в парке и мог там дремать сколько душе угодно. Скромность заставила меня отказаться от предложепия Сильвии. Можно представить себе, каково жить в комнате, где уже есть трое да еще ожидается прибавление семейства. Все это мне было хорошо знакомо. Однако девушка настаивала, и в конце концов искушение отдохнуть на мягком матрасе победило. Да, я согласился, и думаю, что поступил бы так, даже если бы в комнате ночевало двадцать человек. Матрас есть матрас, а крыша над головой есть крыша над головой. Я говорю «матрас», потому что в комнате брата Сильвии имелась только одна настоящая постель, и спала на ней супружеская чета. Сама девушка стелила себе на полу. Днем ее матрас, скорее похожий на сплющенный соломенный тюфяк, убирали под кровать. Неудивительно поэтому, что он пропах пылью, а иногда бывал украшен тончайшим паучьим кружевом: несчастное насекомое трудилось целый божий день только для того, чтобы доставить нам удовольствие в несколько секунд уничтожить его творение. Когда я вошел в дом, Клешня, словно в приступе отчаяния, мерил шагами коридор и, увидев нас, не сказал ни слова, так как не знал, что я хочу остаться надолго. Сильвия сочла более близкое знакомство излишним, и, сухо поздоровавшись со стариком, мы скрылись в компате, предварительно чуть не наступив на младшую Дамиане, которой давно полагалось находиться в постели. Жуан, брат Сильвии, и его супруга ужинали. Тощий это был ужин. Жена сварила суп, чтобы никто не мог сказать, будто они не едят горячего. На столе среди тарелок стояло унылое блюдо с салатом, парой помидоров, несколькими оливками и луком. Все это называлось вторым. Наверное, у нас были такие голодные лица, что супруги не могли не поделиться своей скудной пищей. Я взял несколько листьев салата и пол — ломтика хлеба. Жуан и его жена оказались замечательными людьми и приняли меня как родного. Друг Сильвии — это наш друг, сказали они. Кажется, оба сочли вполне естественным, что девушка пригласила ночевать своего приятеля. Видимо, это происходило не первый раз. Позже действительно я убедился, что Жуан иногда приводит с улицы совершенно незнакомых людей, которые остаются на ночь. Однако мой случай был особый: я разделял с ними кров довольно долго. Тут же за столом брат Сильвии рассказал, кто он, откуда и чем занимается. Если перепадала работа, Жуан целыми днями сидел за машинкой, если нет, ходил гулять с женой. Их путь неизменно лежал в порт. Молодой человек родился в горах и, как все жители тех мест, обожал море. Пока мы ужинали, машинка стояла на кровати. Очевидно, она знавала лучшие времена: такую модель не выпускали уже несколько десятков лет. Машинка выглядела как музейный экспонат и когда‑то, видимо, стоила владельцу немалых денег. Однако Жуан не расстался бы с ней ни за что на свете. Он приобрел свое сокровище из третьих или четвертых рук сразу после войны и имел основание полагать, что раньше оно принадлежало какому‑то государственному учреждению или Женералитат