Я быстро принял решение, затормозил и вернулся назад на сто — двести метров, вошел в хижину и в пять минут проглотил два стаканчика мансанильи и блюдечко черных маслин, пересыпанных укропом и чебрецом.
Дальше, на протяжении многих километров, мне встречались ряды велосипедов с сезонными рабочими — эти даже в воскресенье ищут сдельную работу на свекловичных и маисовых полях. Они ехали гуськом по обочине, молчаливые, угрюмые, бог весть о чем думали, может, когда‑нибудь мы и узнаем о чем. Женщины ехали отдельно, тож «на велосипедах, но особняком. В эти часы, когда солнце уже набирает силу, они уже надели соломенные шляпы и лица закрыли платком, все тело закутано, даже ноги, старые мужские брюки торчат из‑под цветных заплатанных юбок. Одежда мужчин тоже не такая, как у немцев: серые либо желтые брюки в полоску, белая или черная рубаха и бурая фуражка. Цвет лица темный, землистый, я проезжаю мимо, а они даже взгляда на меня не бросят, уже не узнают меня. Вначале я весело приветствовал их и пытался, не сбавляя скорости мотоцикла, пошутить: «Куда это вы собрались, натощак, сегодня воскресенье, нельзя набивать мозоли, давайте я лучше найду вам парочку», а девушкам: «Ну‑ка, покажи ножку, а личико от кого спрятала…» — и так далее; и хотя некоторые женщины засмеялись, мужчины, повторяю, даже не взглянули на меня, насупленные и молчаливые, и тогда я заткнулся, ведь я шутил, чтобы развлечь их и подбодрить, а не для того, чтобы унизить, и я прибавил скорости, чтобы потерять их из виду. Немного погодя я чуть не остановился подождать их и рассказать, как их вид напомнил мне меня самого несколько лет назад, когда я ехал вместе с отцом на одном велосипеде, но, черт побери, отец мой умер, а останься я здесь, я бы надрывался, как они, с восьми до восьмидесяти лет, а впереди еще была пропасть километров, прежде чем дело дойдет до шведки.
В Бай лене я остановился совсем ненадолго, сходил в уборную и заполнил бак бензином, затем оставил автостраду «N IV» и поехал по «323» по направлению к Хаэну, гнал как сумасшедший. Было рано, но я начинал всерьез беспокоиться из‑за времени, оно проходило, а я все еще, так сказать, не затеял игры. В такие минуты отдал бы глаз, да, глаз собственного лица за «триумф», чтобы мчаться со скоростью 170 в час, даже если разобьешься, а иначе застреваешь на месте и никуда никогда не приезжаешь. Я не жалуюсь на «Могучего», но в конце‑то концов это только «дукати-48», а не «250», и к тому же «250» или «триумф» тоже можно назвать «Могучим», да еще с большим правом. Вздыхаешь с облегчением, когда поворот на Байлен остается позади, но надо помнить — шутка ли, остается еще двести пятьдесят километров, будь они прокляты. Но не возвращаться же отсюда назад.
Я мчался изо всех сил до Хаэна и там перешел с «323», которая ведет к Гранаде, на «321» — она идет к Мартосу и после поворота в Алькаудете огибает Фуэнте- Тохар и Приего и дальше ведет вниз к Лохе, и я выбрал этот маршрут совсем не из‑за тоски по родным местам, потому что, когда я проезжал через Приего, я только бросил взгляд на указатель «Кабра 29» и поехал дальше.
В то утро я проехал уйму километров, не переставая петь призыв к девушкам Торремолиноса, я пел и орал: вот я здесь, здесь, чтобы любить тебя, обожать тебя и так далее — и все хохотал.
За это время мне встретилось несколько разбитых машин, и я был свидетелем аварий со смертельным исходом, но нам с «Могучим» ничего не делалось, мы мчались и мчались, а жара все усиливалась, не меньше пятидесяти градусов в тени, солй^е слепит, и колеса рвут асфальт, и мы летим вперед.