Ортензии тоже коснулась трагедия своей ужасной колдовской силой.
Теперь‑то я понимаю, что все мужчины в доме были немного влюблены в Ортензию. Начиная, наверное, с шо фера Овидио, который предложил ей выйти за него замуж, когда выяснилось, что она беременна, сама не зная от кого. По — моему, существовало две причины на то, чтобы признать это решение нанлучшим для них обоих, хотя, вероятно, именно эти причины и помешали Ортензии счесть предложение подходящим. Одна из них состояла в том, что им обоим вряд ли предоставилось бы много возможностей вырваться из адского, заколдованного круга, в котором они оказались помимо своей воли. Вторая причина, и наиболее важная, заключалась в том, что Овидио некогда был соратником отца девушки в борьбе, стоившей последнему жизни: вскоре после войны имена отца Ортензии и кое — кого еще из живших на землях нашей семьи появились в списке лиц, обвиняемых в попытке коммунистического переворота во всей округе. То, что случилось потом, вероятно, связано со смертью одного управляющего, происшедшей через несколько дней после 18 июля, — он погиб от рук батраков, намеревавшихся захватить имение. Отец Ортензии отказался назвать имена, которых и знать‑то не мог, так как ему не было известно, о чем его спрашивают, и умер от побоев. Овидио освободили по ходатайству Альфонсо, и он стал прислуживать в качестве шофера и посыльного; эту слуя? бу он не раз стремился бросить и пойти простым батраком, особенно с тех пор, как дон Альфонсо дал обет не выходить на улицу и обязанности Овидио свелись к тому, чтобы в течение многих лет поддерживать в порядке старый бездействующий «ситроен», но, видимо, на все его просьбы хозяин отвечал отказом, и он оставался пленником почти до самой катастрофы. Овидио грозился убить Педро Себастьяна, если тот не признается в своем подлом поступке и не женится на Ортензии, но она говорила ему, что он вмешивается не в свое дело и вообще этот зверь не имеет ничего общего с ее бедой. Пока длилась неопределенность, Овидио напивался так, что не отдавал отчета в своих поступках, метался по дому, натыкаясь на Сегунду, легионера и трех хозяйских котов, которых расшвыривал ногами без всяких угрызений совести.
Я знал, что происходит что‑то необычное, так как в те дни даже колокольчик звучал глуше в руках Ортензии. В течение долгих недель я спускался во двор, надеясь встретить ее, но все было напрасно; там я предавался размышлениям и строил тысячи догадок, в конце концов придя к выводу, что Ортензия больше мной не интересуется, ведь на самом деле она любила дядю Либерио, с которым я ее застал однажды, когда они обнимались и целовались. Как‑то вечером я высунулся в окно, раздумывая обо всем этом, и сквозь слезы первой любви увидел, что Ортензия и директор моего коллежа о чем‑то горячо спорят в углу патио. Ортензия молча плакала. Вдруг она с быстротой молнии вскинула руку и отвесила монаху пощечину, а потом убежала. Вечером за ужином, на котором присутствовал, как то бывало нередко, и сей священнослужитель, лицо дяди Альфонсо казалось еще более суровым, чем обычно. Вероятно, из‑за ужина их разговор остался неоконченным и последнее слово не было сказано, потому что в припадке внезапной и явной ярости хозяин крикнул Сегунде: «Пусть она убирается отсюда, дай ей немного денег, и пусть убирается! Я потаскух кормить не буду!»
Больше я ее никогда не увижу. Идет дождь. Дождь обрушивается на серый двор. На коричневатой воде пруда, который опустеет через два дня, плещутся под дождем утки.
Несколько месяцев спустя — я уже не жил дома, потому что поступил в университет, — от домашних пришло известие, что бог покарал Ортензию по заслугам, так как, по их словам, от бесконечной справедливости вечного судии не уйдет ни один из тех, кто нарушил его священные заповеди. По рассказам, кара божья заключалась в том, что Ортензия родила не ребенка, а какого‑то уродца, которого сама и задушила подушкой, за это ее посадили в тюрьму, где установили, что она сошла с ума.
По правде говоря, мне трудно описать поведение Клариной горничной, особенно после того, как супруги решили жить порознь, в отдельных комнатах. Да, с тех пор эта женщина начала вести себя как хозяйка, а не как служанка, хотя это вовсе не означает, что она в чем‑то ущемила права остальных обитателей дома. У каждого из пих было определенное положение, и, возможно, она запяла именно свое место. Эта особа не скрывала презрения к мужу любимой госпожи, из‑за чего не раз у нее бывали стычки с Педро Себастьяном, хотя должен признаться: я не убежден в том, что их вражда проистекала из непримиримости их кумиров.