Но ни дамы де Бресе, ни г-жа де Куртре не слушали его. Они были поглощены и взволнованы единой мыслью.
— Жан,— воскликнула г-жа де Бресе, обращаясь к мужу,— Жан, посмотрите!
И она показала ему футляр из красной шагрени, лежащий на столике об одной ножке, около лампы, которую только что принесли. Футляр был в виде шара, увенчанного чем-то вроде наперстка, а спереди украшенного рельефным трилистником. Рядом лежала визитная карточка. На полу у столика, словно белые собачки с голубыми бантами, сгрудились комки папиросной бумаги.
— Жан, посмотрите же!
Аббат Гитрель, стоявший подле столика, почтительно открыл футляр, в котором оказалась золотая дароносица.
— Кто это прислал? — спросил г-н де Бресе.
— Взгляните на карточку… Мне ужасно неприятно. Не знаю, как быть.
Господин де Бресе взял карточку, вставил в глаз монокль и прочел:
Баронесса де Бонмон —
Бельфейской божьей матери.
Он положил карточку на стол, спрятал монокль в карман и пробормотал:
— Очень досадно!
— Дароносица, и прекрасная,— сказал аббат Гитрель.
— Когда я в детстве пел на клиросе,— промолвил генерал,— то святые отцы называли такие сосуды дарохранительницами.
— Да, верно, дароносица, или дарохранительница,— ответил аббат Гитрель,— так именуют сосуды, где хранятся святые дары. Но у дарохранительницы цилиндрическая форма и коническая крышка.
Господин де Бресе пребывал в задумчивости, большая мрачная складка пересекала его лоб.
— И зачем только госпожа де Бонмон, эта еврейка, подносит дароносицу Бельфейской божьей матери? Что за зуд у этих иудеев соваться в наши церкви!
Аббат Гитрель, спрятав пальцы в рукава, произнес кротким голосом:
— Позвольте мне заметить, ваша светлость, что баронесса де Бонмон католичка.
— Полноте,— воскликнул г-н де Бресе.— Она австрийская еврейка, урожденная Вальштейн. Настоящая фамилия ее мужа, барона де Бонмон,— Гутенберг.
— Позвольте, ваша светлость,— возразил аббат Гитрель,— я не отрицаю, что баронесса де Бонмон по происхождению еврейка. Я только позволю себе указать, что, обратившись в новую веру и приняв крещение, она стала христианкой, и скажу даже — достойной христианкой. Она не перестает жертвовать на католические богоугодные заведения и подает пример щед…
Герцог прервал его:
— Я знаю ваши воззрения, господин аббат. Я уважаю их, как уважаю ваше звание. Но для меня крещеный еврей — это все тот же еврей. Я не делаю между ними различия.
— Я тоже,— сказала г-жа де Бресе.
— Ваши чувства, герцогиня, в некотором смысле вполне законны,— продолжал аббат Гитрель.— Но вам, конечно, не безызвестно, чему учит нас церковь, а именно: божье проклятие, клеймящее евреев, относится только к их прегрешениям, а не к их расе, и последствия этого осуждения не могут пасть на…
— Какая тяжелая! — воскликнул г-н де Бресе, который, вынув дароносицу из футляра, держал ее на весу.
— Я, право, очень расстроена,— сказала герцогиня де Бресе.
— Очень тяжелая,— повторил г-н де Бресе.
— И к тому же превосходной работы,— добавил аббат Гитрель.— Она отличается той печатью благородства, которая, так сказать, служит клеймом Рондоно-младшего. Только епархиальный ювелир и мог столь умело выбрать модель согласно традициям христианского искусства и воспроизвести столь удачно и точно форму и орнаментику. Эта дароносица — выдающийся шедевр в стиле тринадцатого века.
— Потир и крышка из массивного золота,— сказал г-н де Бресе.
— По канонам литургии,— объяснил аббат Гитрель,— чаша дароносицы должна быть золотая или по крайней мере серебряная, вызолоченная изнутри.
Господин де Бресе перевернул сосуд вверх дном.
— Ножка полая,— сказал он.
— Хоть это утешительно,— воскликнула герцогиня.
Аббат Гитрель взглянул пристально на произведение Рондоно-младшего.
— Будьте уверены,— сказал он,— что и это тоже соответствует стилю тринадцатого века. Да и трудно было выбрать что-либо лучшее. Тринадцатое столетие — золотой век церковного ювелирного искусства. В ту эпоху дароносице придавали очень удачную форму граната, как вы и видите на этом образце. Широкую, неутончающуюся ножку украшали эмалью и драгоценными каменьями.
— Господи! Драгоценными каменьями! — воскликнула герцогиня.
— Ангелы, пророки тончайшей работы вычеканены в ромбоидальных медальонах и производят самое приятное впечатление.