— Разбирательство при закрытых дверях — возмутительная процедура,— сказал он.
И когда г-н де Термондр возразил ему, ссылаясь на государственные соображения, он отвечал:
— У нас нет государства. У нас есть ведомства. То, что мы называем государственными соображениями, в действительности соображения бюрократические. Нам твердят о высоком их значении, а на самом деле они позволяют администрации скрывать свои промахи и усугублять их.
Господин Мазюр торжественно произнес:
— Я республиканец, якобинец, террорист… и патриот. Я не возражаю против того, чтобы гильотинировали генералов, но не позволю оспаривать решения военного суда.
— Вы правы,— отозвался г-н де Термондр,— ибо, если уж вообще существует какое-либо правосудие, достойное уважения, то именно это. Зная армию, могу вас уверить, что нет более снисходительных и сострадательных судей, чем военные.
— Рад слышать это от вас,— отвечал г-н Бержере.— Но армия это такое же ведомство, как ведомство земледелия, финансов или народного просвещения, и нельзя понять, почему существует военный суд, когда нет ни суда земледельческого, ни суда финансового, ни суда университетского. Всякий специальный суд противоречит принципам современного права. Военные превотальные суды {221} будут казаться нашим потомкам такими же средневековыми и варварскими учреждениями, какими представляются нам суды сеньориальные {222} и суды официалов {223}.
— Вы шутите,— сказал г-н де Термондр.
— Так всегда говорили тем, кто прозревал будущее,— ответил г-н Бержере.
— Но посягать на военный трибунал,— воскликнул г-н де Термондр,— это означает конец армии, конец стране!
Господин Бержере дал такой ответ:
— Когда аббаты и бароны лишились права вешать вилланов, то так же казалось, что наступило светопреставление. Но вскоре установился новый порядок, лучше старого. Я предлагаю, чтобы в мирное время солдат был подсуден обычному суду. Что же, по-вашему, со времен Карла Седьмого или даже Наполеона во французской армии не было более серьезных перемен, чем эта?
— Я — старый якобинец,— сказал г-н Мазюр.— Я считаю, что надо сохранить военные трибуналы и подчинить генералов Комитету общественного спасения. Нет лучшего средства, чтобы заставить их одерживать победы.
— Это другой вопрос,— заметил г-н де Термондр,— я возвращаюсь к предмету нашего разговора и спрашиваю господина Бержере, действительно ли он полагает, что семь офицеров могли ошибиться.
— Четырнадцать! — воскликнул г-н Мазюр.
— Пусть четырнадцать,— согласился г-н де Термондр.
— Полагаю,— отвечал г-н Бержере.
— Четырнадцать французских офицеров! — вскричал г-н де Термондр.
— Да будь они швейцарцами, бельгийцами, испанцами, немцами или голландцами, они точно так же могли бы ошибиться,— сказал г-н Бержере.
— Немыслимо! — воскликнул г-н де Термондр.
Книгопродавец Пайо покачал головой в знак того, что тоже считает это немыслимым. А приказчик Леон взглянул на г-на Бержере с удивлением и возмущением.
— Неизвестно, удастся ли вам когда-либо узнать правду об этом деле,— продолжал примирительно г-н Бержере.— Очень сомневаюсь, хотя все возможно на этом свете, даже торжество истины.
— Вы имеете в виду пересмотр,— сказал г-н де Термондр.— Никогда! Пересмотра вы не добьетесь. Это равносильно войне. Такое мнение высказали мне три министра и двадцать депутатов.
— Поэт Бушор {224},— отвечал г-н Бержере,— учит нас, что лучше претерпеть бедствия войны, чем совершить несправедливый поступок. Но вы, господа, вовсе не стоите перед такой альтернативой, и вас запугивают ложью.
В тот момент, когда г-н Бержере произносил эти слова, на площади раздался сильный шум. Это проходила кучка мальчишек с криками: «Долой Золя! Смерть жидам!» Они шли бить стекла у сапожника Мейера, которого считали евреем, и обыватели поглядывали на них с благосклонностью.
— Славные мальчуганы! — воскликнул г-н де Термондр, когда манифестанты миновали лавку.
Господин Бержере, уткнувшись в толстую книгу, медленно произнес:
— «За свободу стояло лишь незначительное меньшинство образованных людей. Почти все духовенство, генералитет, невежественная и фанатичная чернь жаждали властелина».
— Что вы такое говорите? — спросил взволнованно г-н Мазюр.
— Ничего,— отвечал г-н Бержере.— Я читаю главу из испанской истории. Картина общественных нравов в эпоху реставрации при Фердинанде Седьмом {225}.
Тем временем сапожника Мейера избили до полусмерти. Он не подал жалобы из опасения быть избитым до смерти, а еще и потому, что правосудие толпы в сочетании с правосудием военным внушало ему немое восхищение.