Публика тут была пестрая и надолго не задерживалась. В центре ее внимания обычно оказывались путешествующие молодожены (не всегда, правда, молодые) — ярко одетые, сияющие, радостные, счастливые и ничего не замечающие вокруг себя. От них не хотелось отрывать взгляда, может быть, в тайной надежде урвать и себе частичку счастья. Придира скептик, возможно, найдет в этих мужчинах и женщинах не один изъян, но большинству они казались красивыми, деликатными, нежными — если не от природы, то хотя бы по воспитанию.
Ну, вот возьмите эту пару из четвертого номера восточного блока. На молодой женщине — розовая блузка с короткими рукавами, расклешенные брючки кофейного цвета, множество завитков, аккуратно уложенных и завершающихся ровной челочкой — и как только ухитрялась, фена у нее с собой, конечно, не было, да и в парикмахерскую вряд ли ежедневно бегала. Выдвинутые скулы несколько портили лицо, делая его угловатым, но все равно оно изливало свет молодости — сияющая луна! Супруг выглядел постарше, от уголков глаз побежали морщинки, и новехонький серый костюм из легкой ткани «палас» сидел мешковато, подчеркивая неуклюжесть, и все-таки даже неловкие движения были озарены хмельным счастьем.
Эта парочка никогда не расставалась и не закрывала рта. У воды их не видели — видимо, плавать не умели, но, похоже, нисколько о том не горевали, ибо для них в эти дни ничто не существовало: ни люди, ни море, ни сосны с ивами, ни белые облачка на голубом небе. Даже глубокой ночью, уже погружаясь в сон, они продолжали что-то бормотать. Не волнуйтесь, слышать их было некому, да эти нескончаемые тирады и предназначались друг для друга, и только один другого и мог услышать и понять. Ближе к рассвету, когда сон окончательно смаривал их, ровное дыхание и легкое поскрипывание пружин казались продолжением все того же немолчного шепота: тебя-тебя-тебя… люблю-люблю-люблю…
А другие изнывали от скуки. Так, на втором этаже единственного здесь трехэтажного корпуса, где были сосредоточены все административные службы, в седьмом номере жили три шофера. Они не отдыхали, они возили отдыхающих. И пока автобус стоял на приколе — если, конечно, не требовалось что-то в нем подремонтировать, — убивали время за картами, источавшими аромат цветочного одеколона. Когда для комплекта недоставало игрока, они звали горничных, и те не возражали против такой компании. Играли всерьез, лица суровые, словно они за рулем грузовика с прицепом на узком мосту. Время от времени игроки поднимали глаза на партнера, выслушивали его, порой яростно обвиняли в нарушении правил, и тогда начинались грубые перебранки, прерывавшие игру. Оставалось только расходиться, раз и навсегда разорвав все и всяческие отношения. Но тут горничные принимались гадать на картах. Каждая по-своему, и потому судьба всякий раз выпадала иная. Гадание расслабляло и примиряло. Логика была простая, но беспроигрышная: выпадет доброе предзнаменование — шофер ликует, а на дурной знак отвечает громким хохотом: доскриплю, еще обставлю судьбу! «Привалило!» — восклицали они с таким видом, будто сорвали банк или схватили изрядный куш. Вражда испарялась, огонь гас, и они резались в «сто очков»: сбрасывали дам, козыряли червями, прокидывали оставшиеся масти, наносили решающие удары — и так до глубокой ночи, не помышляя о сне.
Встречались в доме отдыха этакие самозваные покорители морей, те, кто с морем на «ты» и бросает ему вызов, полагая, что оно только лишь для них и существует. В любую погоду, в штиль и в шторм, обнажив крепкие мышцы и демонстрируя загар, они в купальных костюмах шествовали к пляжу, привычным жестом бросали махровые полотенца или банные простыни под пластиковый навес, разминали прессы и торсы и входили в море с независимым видом, будто въезжали в собственную вотчину или, опершись о седло, вскакивали на любимого скакуна. Когда море бурлило недостаточно, они били руками по поверхности, вспенивая перед собой воду, и недовольно бурчали: «Нет, не то!» — презрительно игнорируя прочих, жалких в своем страхе перед водой и даже на мелководье цепляющихся за спасательные круги или протянутые руки. Пара взмахов кролем: шлеп, шлеп — и полусотни метров как не бывало — или же баттерфляем: плюх, плюх, торс взметнется над водой и вновь погрузится — и, сопровождаемые завистливыми взглядами, покорители морей оставляют позади людское месиво. А там, вдали, они уж иные: экономят силы, отдыхают на спине, вольно разбросав все четыре конечности, покачиваются на волнах посреди беспредельности.