Что мне берег, что мне суша! Быть может, беззаботно распластавшись в центре моря, именно так они думают о взлелеявшей их суше, чье тяготение жаждут сбросить. И, возможно, на какой-то миг им почудится, что погибла, погрузилась на дно, ушла от них эта суша со всей ее деловой, размеренной, шумной, насыщенной жизнью. Где еще, кроме этого бескрайнего океанского простора, обретешь такое нескончаемое движение и покачивание, бездонное небо, неудержимый бросок вперед, взгляд, не встречающий преград, освобождение души от жалкого тела, ее взлет в необъятный космос!
И что им сетка от акул! Как раз она-то и становится для наших пловцов начальной точкой отсчета, до нее от берега тянется как бы «нуль-пространство», и лишь с прорывом за сеть разворачивается битва любви и покорения моря. Не боятся акул они, что ли? Боятся, конечно, в человечьих ли силах сопротивляться быстрой, точно молния, хищнице с острыми, как у пилы, зубами? Да ведь не оторвешься решительно от сетки, сколь бы далеко от берега она ни была, хоть на пятьсот, хоть на тысячу метров, — не взыграет плоть, не воспарит дух!
А потом навалится усталость, и вдруг осознаешь собственную слабость и ничтожность, откроешь, как огромно море, слишком огромно даже для атомного корабля, не только для пловца, и твой порыв, если не безрассудный, то дерзкий, обернется бременем, тяжкими путами — вот тогда только и оценишь сетку от акул, и тебя вновь потянет к суше, как к дому родному. Сколь бы ни был ты храбр, дерзок, высокомерен, отправляясь в путь, всласть наплававшись, ты вернешься в дом, ополоснешься пресной водой, насухо разотрешься полотенцем и за стаканом горячего чая или с душистой сигаретой в зубах, возможно, воскликнешь: «И все-таки на земле лучше!» Это-то открытие: «на земле лучше!» — и есть важнейший итог твоего заплыва.
Но как же это мы с вами забыли о толстяках из двенадцатой комнаты западного блока: крабы под пиво, рюмка водочки — приморский рай, да и только! Про местный деликатес они прознали сразу по приезде. Поутру — на рынок за крабами да в лавку за бутылками, а после обеда — пьют, жуют, срывают панцири и до самого ужина чешут языки. Не подумайте, однако, что это какие-нибудь вульгарные обжоры, просто таков уж стиль их отдыха — поесть послаще, выпить покрепче. Далеко не каждый прошел курс плавательных наук, и уж тем более не у всякого есть легкая надувная лодочка, так что обглодать клешню да запить пивком — самое милое дело и для пожилого прораба, и для среднего служащего, и даже для ученого или художника. Видите вон того загорелого коротышку с массивной шеей? Всякий раз, нагрузившись, он достает бумагу и с горестными воздыханиями принимается нанизывать лирические стихи — строку за строкой, строфу за строфой. До чего же эти тонкие, изящные, нежные, как слеза или вздох, как грусть или восторг, стихи не похожи на автора в тот миг, когда, расставив ноги, он поглощает крабов!
Давайте, однако, оставим пока толстяков в покое. У всякого свои пристрастия, нам их никто навязывать не собирается, и вы не завидуйте чужим радостям.
Но один человек раздражал всю эту довольную, наслаждающуюся, смакующую жизнь толпу. Высохший слепой старик с нетвердой походкой. На первый взгляд вполне здоровые, его глаза были застывшими, неживыми. Его поддерживала под руку девочка лет восьми, а может, и одиннадцати. Питание-то становится лучше — дети развиваются быстрее. Ясными, зоркими глазками она стреляла туда-сюда, вбирая в себя приморские красоты. Но чем бы она ни была увлечена, девочка ни на миг не забывала о слепце.
Казалось, высохший старик напоминал беспечным курортникам и гулякам, всей этой весело снующей толпе о недолговечности весеннего цветения, о бренности бытия. При виде его морщинистого лица, остановившегося взгляда, согбенной фигуры разом слетали улыбки, замирал смех, мгновенно серьезнели люди, опьяненные любовью, возбужденные плаваньем, объевшиеся крабами, поглощенные картами, переполненные стихами. И все же к нему неудержимо влекло смутное чувство, будто он участвует в какой-то торжественной, чуть ли не траурной церемонии. И лишь густая шевелюра седых волос, отливающих серебром, напоминала о жизни, что не вся еще угасла в старике.