Прибой умолк, отступил, и остался лишь мир ничтожной мошки.
— Идем же, идем быстрей! — бормотала во сне девочка, перебирая ногами.
Безмятежная, ласковая, короткая летняя ночь.
А чуть развиднелось — угомонилась мошкара и запели птахи, певуньи познатнее мошек. Мир мошкары становился миром птиц, а затем и миром человека.
На следующий вечер они пришли к морю, девочка расстелила на песке простыню, и старик прилег. Она присела рядом, но тут же вскочила и помчалась к кромке воды, туда, где прибой мог бы омыть ей ступни. Набежала и откатилась волна, девочка почувствовала, как песок под ногами начал проваливаться, вскрикнула, но тут же успокоилась: опустился-то он совсем немного, так что, стой она хоть до утра, вода и до коленей не доберется. Почему это море, захотелось ей понять, не останавливается ни на миг?
Успокоился ветер, затихли волны, лишь неторопливое, размеренное, расслабленное дыхание моря долетало до старика. Шелестя, накатывалась вода. С шумом ударяла в песчаный берег, нет, даже не ударяла, а нежно поглаживала, как мать проводит по лбу ребенка, как гладят щеки любимой. С шорохом набежав на берег, волна разбивалась на множество потоков, шумных, как горные ручьи, и скатывалась обратно в море.
В пятидесятые годы он был еще крепок и, как все тогдашние молодые люди, часто слушал песню Соловьева-Седого «Уходим завтра в море». Хотя, в общем-то, она ему не так уж и нравилась: банальные слова и сентиментальна сверх всякой меры. Но сейчас вспомнилась именно эта песня его мужественной молодости, и он словно воочию увидел и туман, окутавший море, и волну, целующую родной берег. Вытянутую, неровную, податливую, изменчивую линию берега, созданную накатами прибоя.
— Нет, все же хорошая песня. Это я был излишне суетлив.
— О чем это вы? — Девчушка, тонко воспринимающая смену настроений старика, беспокоилась всегда, даже во сне.
— Об одной песне.
— Какой песне?
В самом деле, какой? Старик молчал. Вряд ли она знает, и не для ее возраста слово «целует», пусть даже это поцелуй всего лишь моря с берегом.
— Вот о таком же, как сейчас, тихом, умиротворенном море, — уклончиво ответил он.
— Нет, дедушка, море непослушное, брюки мне намочило.
— Ну посиди тут, — старик чуть подвинулся. — Не подходи так близко к воде, еще волна унесет…
— Что вы, дедушка… — возразила девочка, однако от моря отошла. — Расскажите о своем детстве, — попросила она.
И старик начал:
— Помню, был у меня брат-близнец, ох, как мы с ним были похожи, не отличишь. Ты не знаешь его, он давно, еще в сорок третьем, погиб в японской жандармерии. Впрочем, ты, наверное, и не слышала, что такое жандармерия.