Пань Лаоу сложил руки и прыгнул в реку, вынырнул, громко фыркнул и крикнул мне:
— Давай сюда, тут здорово, холодно.
Не мог я не поддаться его призыву, вода манила меня. Забыв совет дедушки, я стал стаскивать одежду, но, сняв штаны, вспомнил и замешкался.
— Чего боишься, это ж естество твое… — громко подбадривал меня Пань Лаоу.
Я решительно расстался со штанами и голый бросился в прохладную воду. Какое это было блаженство! Как будто все мое тело разом освободилось от пут, стало свободным и легким! Кожа, так долго не соприкасавшаяся с внешним миром, словно исцелилась в прохладных струях. На меня натыкались рыбки и рачки — то в бок, то в спину, — и я невольно рассмеялся.
— Здорово! Вот из-за этого я и сплавляю плоты! — Пань Лаоу держался рукой за плот, выставив голову, и делился своей жизненной философией. Он говорил: — Вот люди — умные они? Нет, человек — самое глупое существо. К примеру сказать, солнце печет вовсю, кому же не хочется одежду скинуть? Но нет, никто не раздевается, обязательно оставят на себе две-три одежки, а сами потом обливаются. Такой уж человек, сам себе заботы ищет, сам себя мучит… Или вот еще: ты человек, и я такой же человек, так почему ты митинг открываешь, а мне идти на него, ты дунешь в свисток, а я побегу, ты отдашь приказ, а я подчинюсь, ты скажешь, что я капиталист и контрреволюционер, а я голову опущу и мне на грудь бирку нацепят? Неужто люди должны вот так терзать друг друга, друг другу пакость делать? Да, в наше время человек все больше меняется, как его не ненавидеть, не презирать? Я часто думаю, что все триста шестьдесят пять дней в году так и остался бы на плоту, не сошел бы на берег. Я тут сам по себе: что хочу, то и делаю. Но вот странное дело: и счастье, и недовольство куда-то деваются, снова хочу быть с людьми — разными людьми. Почему такое, ну почему?
Пока Пань Лаоу так говорил, моя радостная свобода куда-то исчезла. И у него настроение, по мере того как он говорил, тоже падало. Он выбрался из воды на плот, обсушился на солнышке и надел штаны.
За целый вечер Пань Лаоу больше не проронил ни слова. Он сидел у кабинки, скрестив ноги и положив локти на колени, с выражением невыносимого страдания на лице. Ши Гу так и не вышел из кабинки, он забыл про людей и словно надеялся, что люди забудут про него. Только Чжао Лян все сидел у прави́льного весла и смотрел на реку, лицо его было довольным и незлобивым.
В глубокой тишине не раздавалось ни единого звука, слышно было только, как вода журчит между бревен плота. В душном воздухе стоял какой-то высокий и тихий звук, словно жужжание комаров, но то были не комары. Звук был ровный, переливчатый, печальный. Иногда он долетал с правого берега, иногда с левого. Я никак не мог разобрать, откуда же он, этот странный звук, и кто производит его. Мне было видно, что зеленые кусты по обоим берегам, на склонах гор, поникли под палящим солнцем. Казалось, это они завели свою печальную песнь, жалуясь на мучивший их зной!.. Звук вселял в людей беспокойство, он не только разгонял тишину, но от него еще больше клонило в сон.
…Когда я проснулся, солнце уже село за горизонт, плот почти остановился, причалив к старым тополям на пустынном берегу. Густая листва тополей укрывала плот. В тени деревьев было прохладно, на реке дул тихий ветерок, разгоняя дневную жару. Я почувствовал запах еды — это Пань Лаоу варил ее на костре: передо мной стояла чашка с рыбой и чашка с тушеным мясом.
Пань Лаоу, держа в руке большую бутылку, сказал мне:
— Поешь-ка. Сегодня, будем считать, ты, племянник, у меня в гостях. Ты не пьешь вина?
Я засмеялся, положил себе риса и принялся есть.
Пань Лаоу налил мне вина, отпил глоток.
— Ха, отличное вино, отличное вино! — По всему было видно, что он доволен. Он отпил еще несколько глотков и сказал: — Ну, одному пить — вкуса не почувствуешь. Чжао Лян, иди-ка сюда!
Чжао Лян сидел поблизости и тоже закусывал, рот его был набит едой, он покачал головой и улыбнулся.
— Что такое, брезгуешь пить с Пань Лаоу?
Чжао Ляну ничего не оставалось, как взять свои чашки и подсесть. Пань Лаоу заглянул в чашку Чжао Ляна и засмеялся.
— Овощи пополам с солью — это все, что тебе твоя старуха в дорогу дала?
— Нет, еще есть четыре яйца.
— Надо же! — шутливо воскликнул Пань Лаоу. — Вот странно, и отчего ж ты такой упитанный?
— Я вообще-то сам себя кормлю, — стал объяснять Чжао Лян, ничуть не смутившись. — Каждый год в страдную пору у нас в семье выходило много соевого соуса, вот я и не жалел его…