Ши Гу и Гайгай беседовали вполголоса:
— Я ждала тебя до последнего, но что мне было делать, не могла же я допустить, чтобы старики страдали из-за меня.
— Я понимаю и не сержусь на тебя, меня только зло душит на тех мерзавцев… Гайгай, пойдем скажем ему!
— Кому скажем? Никто из них не совершил преступления. Интересно только, кто написал мне уведомление?
— Ну тогда я его убью!
— Кого?
— Твоего… мужа!
— Нет, ни в коем случае… Даже тысяча его жизней не стоят твоей одной.
Луны и звезд еще не было, но берега виднелись в ночи отчетливо. Только цвета и формы трудно было различить. Красное превращалось в черное, зеленое — в серое, вода в реке почти застыла и походила на масло. Плот плыл очень медленно. И на пути его возникали какие-то удивительные фигуры: восьмиугольный домик, буйвол с двумя головами, женщина с зонтиком… а это что за чудище? — огромный, черный, косматый, в руке копье. Вот-вот бросит им в тебя! Конечно, становится страшно, но когда плот подплывет поближе к чудищу, видишь, что это одинокий утес, а на нем стоит вытянувшееся в струну высохшее, старое дерево. Да, в ночи размываются очертания, предметы меняют свой облик. Весь мир перевернут, и возникает чувство, что поверить в его реальность — значит навлечь на себя беду. Из кабинки доносились голоса:
— Я не вынесу этого, какой смысл мне жить?
— Нет, нет! Коли есть гора, на ней непременно вырастут деревья, коли устремляется куда-то поток, по нему непременно поплывет лодка! Если будем мы с тобой живы, в один прекрасный день обязательно добьемся своего… Брат Ши Гу, ты помнишь, как мы однажды маленькими пошли с тобой в горы за земляникой?
— Помню.
— Мы тогда заспорили, кто из нас найдет самую большую и сладкую ягоду… порознь пошли: ты — налево, а я — направо.
— Ох и трудно мне было пробираться там!
— И мне тоже, все руки и ноги себе изодрала, а земляники все не было. Я устала до смерти, уж никакой ягоды мне не надо было. Но вспомнила про тебя — я ведь обещала найти для тебя самую большую и сладкую ягоду — и двинулась все же вперед.
— И я тоже.
— А потом мы набрели на целую поляну спелой земляники…
— Ты ела мои ягоды, а я твои…
— Да, стоит только мне подумать о тебе, а тебе вспомнить обо мне, как у нас появятся силы пройти по самой трудной дороге, и самые редкие ягоды попадут к нам в руки…
Взошла половинка луны, и холмы, деревья, трава на берегу оказались посеребренными. От лунного света все живое стало волшебным и чудесным, всякие звуки вдруг стихли. Несколько минут природа пребывала в неподвижности под куполом усеянного звездами неба.
— А колечко, браслет и кофточку, которые я тебе купил, я всегда ношу с собой…
— Правда? Дай поглядеть… Ах, как хороши!
— Носи их!
— Нет, оставь у себя.
— Гайгай…
…
Невидимые цикады поняли, что лунный свет не причинит им вреда, и вскоре застрекотали вновь еще громче прежнего. Безбрежное небо строгое, чистое, прекрасное, временами с него бесшумно падала звезда, оставляя яркий след. Одинокая, потерявшая покой крупная птица кружила над рекой. Невольно захотелось вобрать в себя могучую силу небесного простора, серебристого лунного сияния, стрекота цикад и полета ночной птицы. Воспрянувшая душа и мысли устремляются вслед за той большой птицей и улетают в недосягаемое будущее…
Я не знал, сплю ли я, грежу ли, наяву ли случилось все то, что я тогда увидел, услышал и почувствовал. Я широко раскрыл глаза и увидел на горизонте бледную полоску света. Берега были по-прежнему погружены во мрак, но вода в реке уже несла на себе блики далекой зари. Мои волосы повлажнели от росы, стало прохладно, и я невольно поежился, сложив руки на груди.
Пань Лаоу громко зевнул, изогнулся, потягиваясь, как змея.
Чжао Лян проснулся, потер глаза и сокрушенно сказал:
— Лаоу, ты всю ночь глаз не сомкнул, что ж не разбудил меня?
— Не шуми, не шуми. — Пань Лаоу приложил палец к губам и посмотрел в сторону кабинки. — Дай им побыть вместе подольше.
Но в этот момент Ши Гу и Гайгай вышли из кабинки и молча стали рядом.
— Дядя Пань, я сойду на берег, — произнесла через некоторое время Гайгай.