Вскоре река сделала поворот, мы обогнули пагоду, и я увидел перед собой целый лес черепичных крыш. Плот причалил, мы оделись во все лучшее и сошли на берег. Сегодня, по-видимому, был не базарный день. В городе стояла тишина, а на улицах не было людской толчеи. Всюду валялся мусор и обрывки дацзыбао. Над лавками торговцев в конце улицы был протянут огромный красный плакат. Только немногие из лавок были открыты. Нам сказали, что оперная труппа уезда приехала в Шуанхэцзе давать представление и народ пошел смотреть. Мы зашли в несколько лавок в надежде купить спички, но их нигде не было. Потом в одной маленькой лавчонке старик сказал нам, что спичек в городе нет уже полгода. Спичечная фабрика была разрушена, так как в уездном городе были вооруженные столкновения. Еще он сказал, что артель скобяных товаров стала выпускать серпы для высекания огня, по пять цзяо за штуку.
— Куплю одну штуку, — сказал Пань Лаоу.
Эти серпы я видал в детстве. Дедушка жалел деньги на спички и держал серпы для высекания огня. Потом он решил, что пользоваться ими неудобно. Я тогда часто брал их поиграть, но, сколько ни старался, никак не мог высечь хоть искорку.
А у Пань Лаоу была большая сноровка. Зажав в левой руке бумажный фитилек и кремень, а в правую взяв серп, он с силой ударил серпом по кремню, и вылетевшая искорка попала прямо на фитилек, а тот сразу же начал тлеть. Потом Пань Лаоу перевернул фитилек вниз, дал огню немного набрать силу, тихонько подул, и над бумажкой поднялся язычок пламени.
— Ну, друг, ты и мастер, — сказал старик.
— Я так добывал огонь, когда были японцы. Вот уж не думал, что и сегодня без этого не обойдешься. Видно, время вспять потекло, — со вздохом сказал Пань Лаоу.
— Старший брат, ты уж не мели что в голову взбредет, — поспешно пресек его продавец.
— Я правду говорю, — возмутился Пань Лаоу.
— Так правды-то и нельзя говорить, — сказал старик. — Здесь Шуанхэцзе, кругом политика, всюду классовая борьба!
Пань Лаоу засопел и ничего не ответил. Чжао Лян купил кувшинчик, Ши Гу — полотенце для рук. Выйдя из магазина, они направились к своим родным.
У меня в городе никого не было, и мне не оставалось ничего другого, как пойти за Пань Лаоу. Мне очень хотелось посмотреть театральное представление, но Пань Лаоу повел меня есть. Мы медленно шли по улице, и Пань Лаоу смотрел по сторонам с задумчивым видом. Проходя мимо аптеки, Пань Лаоу заглянул в нее, долго рассматривал выставленные за стеклянным прилавком лекарства, потом опять вышел на улицу.
— Хочу купить немного женьшеня, — тихо сказал он.
— Женьшеня? — удивился я.
— Почтенного Сюя надо женьшенем лечить, чтобы силы у него восстановились. А когда силы к нему вернутся, любую болезнь преодолеет.
— А почему же вы не купили?
— А с кем этот женьшень отправлю? — вздохнул Пань Лаоу.
В это время вдруг стало темнеть, небо заволокли черные тучи, подгоняемые сильным ветром. Вся южная половина неба почернела, издалека донеслись раскаты грома.
— Сейчас гроза будет, надо возвращаться на плот. — Мне было очень жаль, что не удалось посмотреть представление.
Но тучи прошли стороной, и мы остались в городе.
Мы зашли в закусочную, где Пань Лаоу взял две чашки лапши. Неизвестно откуда появившаяся нищенка протянула вдруг разбитую чашку Пань Лаоу.
— Сжальтесь, подайте мне…
Пань Лаоу вздрогнул, вгляделся в нищенку и проговорил упавшим голосом:
— Айхуа…
Нищенка уставилась на него.
— Лаоу… — тихо вскрикнула она, и две грязные слезы скатились по ее щекам.
— Как же ты дошла до этого?
Пань Лаоу торопливо усадил ее, поставил перед ней свою чашку.
— На, поешь, ешь — потом поговорим…
Старушка благодарно кивнула и одним духом все съела. От еды ее лицо порозовело. Если приглядеться внимательнее, она была совсем не старая. Ей было за сорок, круглое лицо, острый подбородок, все еще черные брови, пара узких, длинных глаз. Можно было догадаться, что в молодости она была привлекательной.
— Муж умер, ребенок умер, поросенок и тот сдох. Все говорят, судьба у меня горькая. Положусь на гору — гора обрушится. Положусь на воду — вода утечет, положусь на дерево — дерево повалится. Сердцем положусь на социализм, а в производственной бригаде говорят, что я должница… Я больная, где ж мне еду раздобыть… — Слезы душили ее, и она ничего больше не сказала.
— Ты бы послала мне записку… — сказал Пань Лаоу.
— Нынче всем туго, я не посмела…
Пань Лаоу покачал головой, достал из кармана пять юаней, несколько талонов на зерно и сунул их ей в руку. Он опустил голову, не в силах смотреть на нее.