Мы с Ши Гу невольно рассмеялись.
В этот момент на сцену вывели старушку, и я, пораженный, толкнул в бок Ши Гу:
— Это не У Айхуа?
— Кто?
— Ну ты еще о ней говорил на плоту — возлюбленная Пань Лаоу; я только что видел ее в закусочной.
— Да я только слышал о ней от Пань Лаоу, а сам не видал ни разу.
— Она подаяние просит, нищая теперь. Что она еще такое сделала…
— Эту старую дрянь зовут У Айхуа, с молодости все норовила жить получше, а работать поменьше, выражала недовольство политикой партии, специально попрошайничала на улице. А ну говори, ты нарочно социализм чернишь?
У Айхуа что-то сказала в ответ.
Секретарь Чэнь встрепенулся.
— Ах ты, мать твою, ты еще перечить вздумала! У нас доказательства есть! — С этими словами он вытащил из кармана какой-то сверток и потряс им в воздухе. — Товарищи, вы думаете, она и вправду просит подаяние? Нет, у нее в руке разбитая чашка, а в кармане женьшень! Где ж это видано, чтобы человек с женьшенем в кармане побирался?..
— Откуда у нее женьшень?
— Врет он все…
— Небось не разглядел как следует…
Люди не верили насчет женьшеня.
Я знал, что это и вправду был женьшень, сердце у меня забилось сильно, я схватил Ши Гу за руку.
— Брат Ши Гу, плохо дело, плохо дело…
Ши Гу спросил:
— Что такое?
Я рассказал ему о том, как мы с Пань Лаоу встретились в закусочной с Айхуа, Ши Гу от изумления даже привстал.
— Пойдем выйдем на сцену и все объясним.
— Нельзя! Если мы все расскажем, что будет с почтенным Сюем?
Ши Гу в отчаянии вздохнул и снова опустился на корточки.
— Говори, ты зачем, таская с собой женьшень, побираешься?
У Айхуа выпрямилась, подняла голову, громко сказала:
— Женьшень не мой, меня попросили его отнести больному человеку!
— Кто просил, кому отнести?
У Айхуа опустила голову и не ответила.
— Говори! — Секретарь Чэнь с силой ударил ее по спине.
— Нет, я не скажу!
— Раз не хочешь исправляться, не получишь женьшень, иди!
Но У Айхуа вцепилась в секретаря Чэня и завопила как безумная:
— Отдай мне женьшень, отдай мне женьшень!
Секретарь Чэнь что было силы толкнул ее и быстро скрылся за занавесом. У Айхуа упала и подползла к военному начальнику, обхватила руками его ноги и закричала:
— Убейте меня, но не отбирайте женьшень, я должна спасти жизнь одному человеку!
Военный начальник оторопел и машинально повторял:
— Вставай, чего шумишь, вставай…
Я оглянулся по сторонам, поискал глазами Пань Лаоу, но не увидел его. На сердце у меня было тяжело, хоть плачь, я сказал Ши Гу:
— Пойдем отсюда!
— Пойдем!
Но, как только мы встали, стоявший рядом ополченец тут же остановил нас:
— А ну садись!
— Отсюда не уйдешь, — бесстрастно сказал тот парень в очках. — Это в Шуанхэцзе старое правило, этому принудительному порядку Ли Цзячэнь научился по фильмам про японских чертей, это называется «окружение железной стеной»! Ну, мать его… Заставлять под винтовками смотреть представление — это что ж такое?
Наконец зазвучали гонги, раздалась музыка, и пьеса началась. Играли «Гимн Драконьей горе». Наверное, из-за нехватки времени актеры не показали пьесу целиком, а сыграли только отдельные сцены из нее. Когда одна из актрис вышла на сцену с фонарем, юноша в очках сказал:
— Ну и ну, ест много, а двигается мало.
Я не утерпел и спросил его:
— А ты почем знаешь?
— Ты взгляни, какая она толстая.
Актеры играли небрежно, даже из декорации что-то упало со сцены, один актер полез поднимать, вызвав неудовольствие зрителей.
Когда пьеса закончилась, солнце уже село за горизонт, тучи на юге еще больше расплылись и заняли почти все небо, низко в воздухе беспорядочно носились воробьи, раскаты грома становились все слышнее. По всему было видно, собирался дождь, и люди на площади, словно окуриваемые пчелы, заторопились домой. Однако многочисленные ополченцы преградили им дорогу, словно врагам, и приказывали: «Сидите где сидели, не двигаться!»
Потом даже выстрел раздался. Люди притихли, на какое-то время воцарилась тишина.
Вновь раскрылся занавес, и на сцену вышел малорослый секретарь Чэнь, подняв над головой цитатник.
— Рассаживайтесь, будьте внимательны, попросим окружного секретаря Ли Цзячэня дать нам указание! — И он захлопал в ладоши, приглашая того на сцену.
Появился маленький толстяк. У него была большая голова, на макушке торчала фуражка, руки и ноги у него были слишком коротки, издалека он был похож на жирную полевую мышь. В моем представлении окружной секретарь был необыкновенной фигурой, имя Ли Цзячэня означало партийное руководство, означало почет и власть. Но сейчас, глядя на этого человечка, я смутился в душе: неужели это тот, кто руководит четырьмя коммунами района, распоряжается судьбами нескольких десятков тысяч людей? Неужели я смог поехать учиться в город только благодаря этому большеголовому человечку?