— И тебе позволят?
— Это демократические права народных масс, они записаны в конституции!
— Конституция сейчас — бумажка, детская игрушка-хлопушка!
— Правильно, в этом-то все и дело. Но почему мы, восьмисотмиллионный народ, позволяем себя надувать? Что мы, дети, что ли? Почему нам не подняться, почему не бороться за то, чтобы слова на бумаге превратились в подлинные права? Даже если реализовать лишь половину прав, записанных в конституции, Китай никогда бы не дошел до своего сегодняшнего состояния!
Волнение ее передалось мне, ее уверенность укрепляла меня, но сомнения еще не рассеялись.
— Да, ты права. И тем не менее сейчас наш народ не борется, а выжидает. Как ты думаешь, почему?
Ян Лю нахмурилась, подумала, потом вдруг протянула руку к стоящему на полке томику «Избранное» Маркса и Энгельса. Полистав его, она начала читать вслух то место, где говорилось о немецком бюргерстве как продукте потерпевшей поражение, прерванной революции; о том, что после тридцатилетней войны в Германии немецкое мещанство отличалось особой трусостью, ограниченностью, безынициативностью, своеобразным паразитизмом, и при этом как раз в то время, когда другие крупные державы быстро развивались.
— Китайская мелкая буржуазия точь-в-точь такая же, — оторвалась от книги Ян Лю. — Мелкая буржуазия в Китае — это же бескрайний океан!
Внезапно, словно спохватившись, что наговорила лишнего, она замолчала. Мне с самого начала разговора было не угнаться за ее стремительностью: я не успевал обдумывать ее слова и не знал, как отвечать. Но теперь стоило ей умолкнуть, как мне захотелось, чтобы она говорила еще и еще, словно слова ее были прекрасной музыкой.
— Вот теперь нам действительно пора, — сказала подруга.
Ян Лю поднялась и стала наматывать на шею шарф. Я вдруг понял, что не хочу, чтобы они уходили, и готов просидеть с ними до самого утра. Но они не собирались задерживаться, и мне пришлось проводить девушек до конца моего переулка. Мы вежливо попрощались. Ян Лю сказала:
— Вот мы и познакомились. Если будет время, я приду к тебе послушать музыку, ладно? Я бы еще раз послушала эту вещь Сметаны.
Я не знал, что ей ответить. Помню, что она засмеялась. За весь вечер она рассмеялась в первый раз. От улыбки ее напряженное, суровое лицо стало таким ласковым…
Вернувшись домой, я взял книгу, которую она только что держала в руках, стал листать и нашел то место, которое она мне прочитала.
В эту ночь я опять не мог уснуть.
Наверное, не случайно я сочинил песенку «Я жду…». Лу Синь в прошлом не раз писал о пороках нашей нации. Настроение моей песенки отражало все те же национальные пороки. Сколько же в нашей жизни гнусных привычек, внешне естественных и обычных, — привычек слепого повиновения! «Подождем, пока другие организации попробуют первыми, а нам успеется!» Или: «Посмотрим, как отреагируют наверху, а тогда уж и сделаем!» Или: «Пусть руководство распорядится!» Или: «Подождем указаний, а там посмотрим!» Или: «Подождем прояснения обстановки — так надежнее!»
Да, она была права. Вечное ожидание — вот что вредит нашей партии, государству, нации!
Еще важнее понять, когда и откуда порочная привычка пассивно ждать сложилась у меня самого. Разве этому учила меня партия? Разве этому учил председатель Мао?
Да, есть о чем подумать, и подумать хорошенько…
Не помню, когда я заснул. Должно быть, незадолго до рассвета. Я не ожидал, что проснусь среди траурных стенаний — весь народ погрузился в глубокую скорбь из-за кончины премьера Чжоу Эньлая.
1976 год был необычной страницей в долгой истории Китая. Период с девятого января и до апрельского дня поминовения усопших был очень важным в жизни множества людей.
Когда памятник народным героям на площади Тяньаньмэнь стоял затопленный морем венков, я вместе с Даху и заводскими ребятами приходил туда ежедневно. Каждый раз, оказываясь на площади, я чувствовал, что становлюсь другим человеком; я сам себе казался новым и незнакомым. Я верю, что тысячи людей, приходивших в эти дни на площадь, испытывали такое же чувство. Ведь люди приходили туда не только почтить память покойного премьера и выразить свою бесконечную скорбь — были и другие, еще более важные и глубокие цели. И с каждым днем эти цели становились для нас все яснее.
Что все это значило? Искренние, горячие слезы, которые ручьями проливались у памятника героям; колонны людей с венками, устремлявшиеся на площадь со всех сторон; траурное пение «Интернационала»; могучий хор, сотрясавший глубокой ночью здание Дома народных собраний; торжественные клятвы, раздававшиеся под мелким весенним дождем в день поминовения усопших; бесконечные коридоры из вывешенных на площади исписанных стихами длинных бумажных лент; взволнованные пылкие речи заплаканных и окровавленных людей…