Разве это не было невиданной по размаху в истории человечества народной демонстрацией, клятвой простых людей подняться и спасти государство и народ? Китайцы защищали свои права оружием демократии. Разве это не было отважной попыткой разгромить фашистскую реставрацию в условиях социализма?
Да, я менялся. Когда в толпе разъяренного народа я вместе со всеми кричал: «Клянемся схватиться насмерть с интриганами внутри партии!», я чувствовал на себе историческую ответственность за защиту революции. Вместе со множеством незнакомых мне людей я на площади гневно клеймил позором лживые измышления газет «Жэньминь жибао» и «Вэньхуэйбао». Вот когда я начал понимать, что такое свобода слова и собраний! Слушая стихи, в которых поименно перечислялись мерзавцы, пролезшие в ЦК партии, я кричал: «Хорошо! Читайте еще!» — и чувствовал себя хозяином государства. У меня же есть право обсуждать партийные и государственные дела и даже критиковать! И я понял, как легко дышится воздухом подлинной демократии. Еще я понял, что быть китайцем — почетно. Я испытывал необычайный восторг, и каждый раз, приходя на площадь, мне хотелось действовать, штурмовать, совершить хоть что-нибудь!
За два дня до праздника поминовения усопших у нас на заводе был выходной, и вся молодежь, все комсомольцы отправились на площадь почтить память премьера Чжоу Эньлая. Мы выстроились в шеренгу у памятника и собирались дать торжественную клятву, когда я заметил рядом с собой незнакомого человека лет шестидесяти, который держал за руку маленькую девочку. Седой, с лицом, изборожденным глубокими морщинами, со шрамом, рассекавшим левую бровь, этот старый боец Народно-освободительной армии, пока мы давали клятву, стоял молча и неподвижно. Мне казалось, что он мысленно клянется вместе с нами. Волосы и короткое пальтишко девочки насквозь промокли под дождем, но она терпеливо стояла вместе с нами, стараясь понять смысл нашей клятвы. Когда были произнесены последние слова, я не выдержал и обнял ребенка.
— Ты поняла смысл нашей клятвы?
Девочка недоуменно посмотрела на меня и, не отвечая на вопрос, спросила сама:
— Дядя, а почему какие-то люди хотели погубить Чжоу Эньлая?
Так вот о чем она думала!
— Дедушка Чжоу мешал им установить фашизм, — прорвало меня.
Старый боец молчал. Уходя, он на прощание пожал мне руку. У него было крепкое, уверенное рукопожатие. Пожимая его руку, я вспомнил Ян Лю. Разделял ли этот старик ее взгляды? Конечно, да! На этой площади сотни тысяч людей думали так же, как она…
Ян Лю, я знал, что ты тоже здесь!
Утром пятого апреля меня, Даху и еще двоих позолотчиков направили работать в филиал завода в северном предместье.
Вечером, возвращаясь на автобусе в город, мы узнали о «событиях» на площади Тяньаньмэнь. Мы разволновались, особенно Даху, который тут же захотел пересесть на другой автобус и поехать прямо на площадь. Я с трудом уговорил его сначала заехать ко мне, оставить рабочую спецовку и сумку, поесть, а уж потом ехать — кто знает, когда мы возвратимся оттуда? При мысли о возможном риске мое сердце тревожно забилось.
Мы вошли во двор моего дома, и я невольно замедлил шаг, потому что услышал знакомую мелодию, дышавшую миром и покоем. Звучала симфоническая поэма Сметаны «Моя родина».
— Ты чего это? — удивился Даху.
Не отвечая ему, я распахнул дверь в комнату. Да, там была Ян Лю.
Даху и Ян Лю быстро познакомились. Ян Лю, по-дружески пожимая ему руку, благодарила Даху за то, что он тогда выручил ее на улице.
— А что с тобой случилось, когда мы ушли? Тебя задержали? — спрашивала она.
— Да нет, все это пустяки, — отмахивался он.
Со времени нашей первой встречи прошло два месяца. Ян Лю похудела, подбородок у нее заострился, личико стало совсем бледным, от недосыпа глаза припухли, но блестели по-прежнему.
То ли потому, что она хмурилась, то ли потому, что держалась спокойнее, мне показалось, что она повзрослела.
— Янь И, я пришла к тебе сегодня по срочному делу, — сказала она торжественно, с хорошо знакомым мне суровым видом.
Я сразу же догадался, что это срочное дело непременно связано с событиями на площади Тяньаньмэнь, и подумал: чтобы она ни попросила, я сделаю!