Как поведет себя в серьезную минуту такой странный старик? Не выгонит ли он меня из своего дома, если я покажу ему слова песни? Но попытка не пытка, и я побрел к дедушке Хуану, который жил в квартале «Мир». В автобусе пассажиры говорили, что события на площади принимают серьезный оборот и могут привести к важным последствиям. Я пришел в волнение: меня тревожила судьба Ян Лю и Даху и к тому же я боялся нарваться на неприятности в доме Хуана. Поэтому, объясняя дедушке Хуану цель моего прихода, я был взвинчен до крайности.
Увидев слова песни, дедушка Хуан первым делом намертво запер дверь и опустил оконные занавески, затем уселся и долго думал, разглядывая текст. Он молчал, руки у него дрожали.
Я разволновался еще больше.
— Зачем вам эта песня? — глухо спросил дедушка Хуан.
— Мы будем петь ее на площади Тяньаньмэнь, — ответил я.
Лицо старика не дрогнуло, но руки затряслись еще сильнее. Я растерялся. Вдруг он встал, обнял меня и усадил за стол. Он смотрел на меня серьезно и торжественно.
— Дедушка!.. — воскликнул я.
Неожиданно голова его качнулась и наклонилась. Я не мог сразу понять, в чем дело, и только потом понял, что старик мне поклонился. Я вскочил и бросился к нему. Мы обнялись. По морщинистому и испещренному старческими пятнами лицу текли слезы.
— Дитя мое, — заговорил он, — пока в Китае есть молодежь, готовая рисковать жизнью, государство не погибнет и не погибнет китайская нация… Милый ты мой!..
Старик разрыдался у меня на плече. Я обнимал его, утирал ему слезы, и мне было стыдно. «Ян Лю куда больше меня заслужила его уважение, — думал я. — Я того не стою».
Где же ты теперь, Ян Лю? Что с тобой?
Можем ли мы, молодежь, спасти наше государство? Спасти нашу нацию?
Прежде такой уверенности у меня не было. Раньше, даже не задумываясь серьезно, я считал, что спасать государство и нацию — дело партии и вождя. Что можем сделать мы, молодые люди? Только следовать за ними!
Какой глупостью кажется мне все это теперь! Разве председатель Мао не говорил молодежи, что все надежды возлагаются на нее? Разве пролетарские революционеры старшего поколения не взяли на свои плечи ответственность за судьбы государства, когда им было по двадцать лет или даже меньше? Да кому же, как не нам, принадлежит будущее? Кто же, как не мы, способен свершить великие дела на китайской земле? О, наша молодежь!
В тот вечер мы с дедушкой Хуаном трудились за его пианино до двух часов ночи, пока песня не была написана. Я остался ночевать у него и проснулся уже в начале седьмого. Сунув в карман готовую песню «Мы хотим», я занял у дедушки Хуана велосипед и поехал на площадь Тяньаньмэнь.
По дороге я думал только о том, что моя песня — теперь это была настоящая песня — прозвучит на площади, что ее будут петь сотни тысяч людей! Я ничуть не сомневался, что тем, кто столько дней и ночей боролся у памятника героям, песня понравится. Непременно понравится!
У моего велосипеда словно выросли крылья.
Когда я выехал на проспект Вечного спокойствия, я понял, что происходит что-то неладное. Обычно на центральной улице оживленно по утрам в любое время года, всегда чувствуется бодрое, приподнятое настроение. Сегодня же машины и велосипеды проносились в полной тишине, не было слышно ни звонков, ни клаксонов, лица людей были мрачными и пасмурными.
На площадь я приехал с дурными предчувствиями.
Сначала мне трудно было поверить своим глазам. Еще вчера кипевшая толпами площадь была пустынна. Редкие, разрозненные кучки прохожих только усиливали впечатление безжизненности.
Я подъехал к памятнику. Было семь часов десять минут. Ян Лю нигде не было видно. Вокруг памятника ходили по двое и по трое люди с напряженными, хмурыми лицами. Казалось, они что-то ищут.
Что же здесь произошло?
Я начал спрашивать, но на мои вопросы отвечали молчанием или шарахались от меня, не скрывая испуга.
Меня заинтересовало, что же разыскивают люди, которые бродят по площади, и я стал ходить за ними следом. Я увидел пятна крови. Северная и западная части площади были в пятнах спекшейся крови, и даже посреди площади было тоже много бурых пятен. И я понял, что здесь произошло.