– Это правда, я и не считаю, что разбираюсь в нем. Но я не понимаю, почему бы не судить негров таким же судом, как белых. Есть, наверно, случаи, когда просто надо пристрелить человека на месте. Но мне непонятно, как вы можете защищать самосуд. Раз уж человека поймали, надо судить его как следует.
– В этом вопросе, знаете ли, рисковать не рекомендуется.
– Но если человека не судить, как же вы установите его вину?
– Мы считаем, что лучше пожертвовать одним безвинным негром, чем подвергать опасности наших женщин.
– По-моему, нет ничего хуже, чем убить человека за то, чего он не делал.
– В Европе – может быть. Здесь – нет. Очень еще все неустойчиво.
– А что говорят о суде Линча на Севере?
– Пищат понемножку, но совершенно напрасно. У нас негры, у них индейцы; думаете, они с ними церемонятся?
Джон Форсайт откинулся в качалке и растерянно нахмурился.
– У нас тут еще слишком много места, – продолжал Фрэнсис Уилмот. – Человеку есть куда скрыться. Так что если мы в чем уверены, то действуем не спрашиваясь.
– Да, каждая страна живет по-своему. А на какие это мы курганы едем?
– Остатки индейских поселений; им, говорят, несколько тысяч лет. Вы с моей сестрой не знакомы? Она приехала только вчера вечером.
– Нет. Когда выезжаем?
– В двенадцать; туда лесом ехать около часа.
Ровно в двенадцать, переодевшись для верховой езды, Джон вышел из отеля. Лошадей было пять, так как верхом пожелали ехать две девочки Блэр. Он поехал между ними, а Фрэнсис Уилмот с сестрой – впереди.
Девочки Блэр были молоденькие и по-американски хорошенькие: в меру яркие, круглолицые, румяные – тип, к которому он привык за два с половиной года, проведенных в Соединенных Штатах. Они сначала были молчаливы, потом стали слишком много болтать. Верхом ездили по-мужски, и очень хорошо. Джон узнал, что они, как и устроители пикника мистер и миссис Харисон, живут на Лонг-Айленде. Они задавали ему много вопросов об Англии, и Джону, уехавшему оттуда девятнадцати лет, приходилось выдумывать много ответов. Он начал с тоской поглядывать через уши лошади на Фрэнсиса Уилмота и его сестру, которые ехали впереди в молчании, издали казавшемся чрезвычайно приятным. Дорога шла сосновым лесом, между стройными редкими деревьями, по песчаному грунту; солнце светило ясное, теплое, но в воздухе еще был холодок. Джон ехал на гнедом иноходце и чувствовал себя так, как бывает, когда только что выздоровеешь.
Девочки Блэр интересовались его мнением насчет английского романиста – им до смерти хотелось увидеть настоящего писателя. Джон читал всего одну его книгу и из действующих лиц помнил только кошку. Девочки Блэр не читали ни одной, но слышали, что кошки у него восхитительные.
Фрэнсис Уилмот придержал лошадь и указал на большой холм, по виду действительно насыпанный когда-то людьми. Они все придержали лошадей, посмотрели на него две минуты молча, решили, что это «очень интересно», и поехали дальше. Публика, высадившаяся из двух автомобилей, распаковывала в ложбинке еду. Джон отвел лошадей в сторону, чтобы привязать их рядом с лошадьми Уилмота и его сестры.
– Моя сестра, – сказал Фрэнсис Уилмот.
– Мистер Форсайт, – сказала сестра и посмотрела на Джона, а Джон посмотрел на нее.
Она была тоненькая, но крепкая, в длинном темно-коричневом жакете, бриджах и сапогах; волосы короткие, темные, под мягкой коричневой фетровой шляпой. Лицо, бледное, слегка загорелое, выражало какое-то сдержанное напряжение; лоб широкий, чистый, носик прямой и смелый, рот ненакрашенный, довольно большой и красивый. Но особенно поразили Джона ее глаза – как раз такие, какими в его представлении должны быть глаза у русалки: с чуть приподнятыми уголками, немигающие, карие, манящие. Он не мог разобрать, не косит ли она самую малость, но если и так, это только украшало ее. Он смутился. Оба молчали. Фрэнсис заявил: «А я, знаете ли, голоден», – и они вместе направились к остальным.
Джон вдруг обратился к сестре:
– Так вы только что приехали, мисс Уилмот?
– Да, мистер Форсайт.
– Откуда?
– Из Нэйзби. Это между Чарлстоном и Саванной.
– А, Чарлстон! Чарлстон мне понравился.
– Энн больше нравится Саванна, – сказал Фрэнсис Уилмот.
Энн кивнула. Она была, по-видимому, неразговорчива, но пока, в небольших дозах, ее голос звучал приятно.
– Скучновато у нас там, – сказал Фрэнсис. – Все больше негры. Энн никогда еще не видела живого англичанина.
Энн улыбнулась. Джон тоже улыбнулся. Разговор замер. Они подошли к еде, разложенной с таким расчетом, чтобы вызвать максимум мускульной и пищеварительной энергии. Миссис Палмер Харисон, дама лет сорока, с резкими чертами лица, сидела, вытянув вперед ноги; Гордон Минхо, английский романист, пристроил свои ноги более скромно, а дальше сидело множество девушек, все с хорошенькими и отнюдь не скромными ножками; немного в стороне мистер Палмер Харисон кривил маленький рот над пробкой большой бутылки. Джон и Уилмоты тоже сели. Пикник начался.