Какое бы внимание ни уделил «Опасному положению Англии», Сомс нимало не был повинен в пристрастии к фоггартизму. Если бы завтра теория Фоггарта была разбита, Сомс, не доверявший никаким теориям и идеям и, как истый англичанин, склонявшийся к прагматизму, констатировал бы с облегчением, что Майкл благополучно отделался от громоздкой обузы. Но сейчас у него возникло подозрение: не сам ли он вдохновил автора этой статьи? Быть может, это был ответ веселого редактора?
Вторично приняв решение не упоминать о своем визите, он отправился обедать на Саут-сквер.
В холле он увидел незнакомую шляпу: очевидно, к обеду кто-то был приглашен. Действительно, мистер Блайт, со стаканом в руке и маслиной во рту, беседовал с Флер, свернувшейся клубочком на подушках перед камином.
– Папа, ты знаком с мистером Блайтом?
Еще один редактор! Сомс с опаской протянул руку.
Мистер Блайт, проглотив маслину, сказал:
– Никакого значения эта статья не имеет.
– По-моему, – сказала Флер, – вы должны дать им понять, какими дураками они себя выставили.
– Майкл разделяет вашу точку зрения, миссис Монт?
– Майкл решил ни на шаг не отступать!
И все оглянулись на Майкла, входившего в комнату.
Вид у него и правда был решительный.
По мнению Майкла, нужно было идти напролом, иначе вообще не стоило ничего начинать. Члены парламента должны отстаивать свои собственные убеждения, а не те, что навязывает им Флит-стрит. Если они искренне верят, что политика Фоггарта есть единственный способ борьбы с безработицей и неудержимым притоком населения в города, то эту политику они и должны проводить, невзирая на нападки прессы. Здравый смысл на их стороне, а в конечном счете победа всегда остается за здравым смыслом. Оппозиция, которую вызывает фоггартизм, основана на желании навязать тред-юнионам снижение заработной платы и удлинение рабочего дня, только никто не решается прямо это высказать. Пусть газеты изощряются сколько угодно. Он готов пари держать, что через шесть месяцев, когда публика свыкнется с идеей фоггартизма, они половину своих слов возьмут назад. И неожиданно он обратился к Сомсу:
– Надеюсь, сэр, вы не ходили в редакцию объясняться по поводу той заметки?
Сомс как в частной, так и в общественной жизни придерживался правила избегать лжи в тех случаях, когда его припирали к стене. Ложь чужда английскому духу и даже некрасива. Скосив глаза на свой нос, он медленно проговорил:
– Видите ли, я дал им понять, что фамилия этой особы мне известна.
Флер нахмурилась, а мистер Блайт потянулся за соленым миндалем.
– А что я вам говорил, сэр? – воскликнул Майкл. – Последнее слово всегда останется за ними. Пресса преисполнена чувства собственного достоинства, и мозоли у нее на обеих ногах. Не так ли, мистер Блайт?
Мистер Блайт внушительно произнес:
– Прессе свойственны все человеческие слабости, молодой человек. Она предпочитает критиковать, а не быть жертвой критики.
– Я думала, что впредь буду избавлена от заступничества, – ледяным тоном сказала Флер.
Разговор снова перешел на фоггартизм, но Сомс мрачно молчал. Больше он никогда не будет вмешиваться не в свое дело! И, подобно всем любящим, он задумался о своей горькой судьбе. В сущности, ведь вмешался-то он в свое дело! Ее честь, ее счастье – разве это его не касается? А она на него обиделась. После обеда Флер вышла, оставив мужчин за стаканом вина; впрочем, пил один мистер Блайт. Сомс улавливал обрывки разговора: на следующей неделе этот похожий на лягушку редактор собирался разразиться статьей в «Аванпосте». Майкл хотел при первом удобном случае выступить со своей речью. Для Сомса это были пустые слова. Когда встали из-за стола, он сказал Майклу:
– Я ухожу.
– Мы идем в палату, сэр; вы не останетесь с Флер?
– Нет, – сказал Сомс, – мне пора.
Майкл пристально на него посмотрел:
– Сейчас я ей скажу, что вы уходите.
Сомс надел пальто и уже открывал дверь, когда до него донесся запах фиалок. Голая рука обвилась вокруг его шеи. Что-то мягкое прижалось к нему сзади.
– Папа, прости, я была такой скверной.
Сомс покачал головой.
– Нет, – послышался голос Флер, – так ты не уйдешь.
Она проскользнула между ним и дверью. Ее глаза смотрели на него в упор, блестели ослепительно белые зубы.
– Скажи, что ты меня прощаешь!
– Этим всегда кончается, – отозвался Сомс.
Она коснулась губами его носа.
– Ну вот! Спокойной ночи, папочка! Знаю, что я избалованна!
Сомс судорожно ее обнял, открыл дверь и, не говоря ни слова, вышел.