Вместе с ними пришли четыре-пять женщин – матери, которым нужно было о чем-нибудь спросить или посоветоваться. Они тоже были в прекрасных отношениях с воспитательницами. В этом доме не было речи о классовых различиях; значение имела только человеческая личность. Майкл заметил, что дети отвечают на его улыбку, а женщины остаются серьезными, хотя Норе Кэрфью и девушке, занимавшейся гимнастикой, они улыбались. Интересно, поделились бы они с ним своими мыслями, если б знали о его речи?
Нора Кэрфью проводила его до двери.
– Не правда ли, они милые?
– Боюсь, как бы мне не отречься от фоггартизма, если я слишком долго буду на них смотреть.
– Что вы! Почему?
– Видите ли, фоггартизм хочет сделать из них собственников.
– Вы думаете, что это их испортит?
Майкл усмехнулся:
– С серебряной ложкой связана опасность. Вот мой вступительный взнос.
Он вручил ей все свои деньги.
– О, мистер Монт, право же…
– Ну так верните мне шесть пенсов, иначе мне придется идти домой пешком.
– Какой вы добрый! Навещайте нас и, пожалуйста, не отрекайтесь от фоггартизма.
По дороге на станцию он думал о ее глазах, а вернувшись домой, сказал Флер:
– Ты непременно должна туда съездить и посмотреть. Чистота там изумительная и дух бодрый. Я набрался сил. Молодец эта Нора Кэрфью.
Флер посмотрела на него из-под опущенных ресниц:
– Да? Хорошо, съезжу.
VII
Контрасты
На десяти акрах земли за рощей в Липпинг-холле сквозь известь и гравий пробивалась чахлая трава; вокруг высился забор – символ собственности. Когда-то здесь пробовали держать коз, но затея не удалась, потому что в стране, не снисходившей до занятия сельским хозяйством, никто не желал пить козье молоко. С тех пор участок пустовал, но в декабре этот уголок – бедный родственник владений сэра Лоренса Монта – подвергся энергичной эксплуатации. У самой рощи поставили дом, и целый акр земли превратили в море грязи. Сама роща поредела и приуныла от опустошительного рвения Генри Боддика и еще одного человека, в изобилии рубивших на доски лес, из которого подрядчик упорно отказывался строить сарай и курятник. Об инкубаторе пока можно было только смутно мечтать. Вообще дело подвигалось не слишком быстро, но была надежда, что скоро после Нового года куры смогут приступить к исполнению своих обязанностей. Майкл решил, что колонистам пора переселяться, наскреб мебели в доме отца, завез сухих продуктов, мыла и несколько керосиновых ламп, поселил Боддика в левой комнате, среднюю отвел Бергфелдам, а правую – Суэну. Он сам встретил их, когда автомобиль сэра Лоренса доставил их со станции. День был серый, холодный, с деревьев капало, из-под колес машины летели брызги. Стоя в дверях, Майкл смотрел, как они выгружаются, и думал, что никогда еще не видел столь не приспособленных к жизни созданий. Первым вышел из машины Бергфелд, облаченный в свой единственный костюм; у него был вид безработного актера, что вполне соответствовало истине. Затем появилась миссис Бергфелд. У нее не было пальто, и она, казалось, совсем закоченела, что тоже соответствовало истине. Суэн вышел последним. Не то чтобы его изможденное лицо улыбалось, но он поглядывал по сторонам, словно говоря: «Ну и ну!»
Боддик, очевидно наделенный даром предвидения, ушел в рощу. «Он – единственное мое утешение», – подумал Майкл.
Проводив приезжих в кухню, служившую в то же время столовой, Майкл достал бутылку рома, печенье и термос с горячим кофе.
– Мне ужасно досадно, что здесь такой беспорядок. Но, кажется, дом сухой и одеял много. Неприятный запах от этих керосиновых ламп. Вы скоро ко всему привыкнете, мистер Суэн: ведь вы побывали на войне. Миссис Бергфелд, вы как будто озябли: налейте-ка рому в кофе – мы так делали перед атакой.
Все налили себе рому, что возымело свое действие. У миссис Бергфелд порозовели щеки и потемнели глаза. Суэн заметил, что домик хоть куда, а Бергфелд приготовился произнести речь, но Майкл его прервал:
– Боддик вам все объяснит и покажет. Я должен ехать: боюсь опоздать на поезд.
Дорогой он размышлял о том, что покинул свой отряд перед самой атакой. Сегодня он должен быть на званом обеде: яркий свет, драгоценности и картины, вино и болтовня. На деньги, каких стоит такой обед, его безработные могли бы просуществовать несколько месяцев, но о них и им подобных никто не думает. Если он обратит на это внимание Флер, она скажет: «Мой милый мальчик, ведь это точно из романа Гордона Минхо. Ты делаешься сентиментальным!»
И он почувствует себя дураком. Или, быть может, посмотрит на ее изящную головку и подумает: «Легкий способ разрешать проблемы, моя дорогая, но те, кто так подходит к делу, страдают недомыслием». А потом глаза его скользнут вниз по ее белой шее, и кровь у него закипит, и рассудок восстанет против такого богохульства, ибо за ним – конец счастью. Дело в том, что наряду с фоггартизмом и курами Майклу подчас приходили в голову серьезные мысли в такие минуты, когда у Флер никаких мыслей не было, и, умудренный любовью, он знал, что ее не переделаешь и надо привыкать. Обращение таких, как она, возможно только в дешевых романах. Приятно, когда эгоистка-героиня, забыв обо всех земных благах, начинает заботиться о тех, у кого их нет, но в жизни так не бывает. Хорошо еще, что Флер так изящно маскирует свой эгоизм. И с Китом… впрочем, Кит – это она сама!