Но Сомс думал о другом.
– Слишком рискованно говорить об этом мистере Кэрфью. Если мы проиграем, это нам обойдется тысяч в двадцать. Кроме того, они, несомненно, притянут к допросу мою дочь, а этого я хочу избежать. Нельзя ли ограничиться походом на современную мораль?
Сэр Джемс Фоскиссон заерзал на стуле, зрачки его сузились, и он три раза чуть заметно кивнул.
– Когда разбирается дело? – спросил он «очень молодого» Николаса.
– Должно быть, в четверг, на будущей неделе. Судья – Брэн.
– Отлично. Мы с вами увидимся в понедельник. Всего хорошего.
Он откинулся на спинку стула и застыл. Сомс и Майкл не осмелились его тревожить. Они молча вышли на улицу, а «очень молодой» Николас остался поговорить с секретарем сэра Джемса. Дойдя до станции Темпль, Майкл сказал:
– Я зайду в редакцию «Аванпоста», сэр. Вы идете домой? Может быть, предупредите Флер?
Сомс кивнул. Ну конечно! Все неприятное приходится делать ему!
II
«Не намерен допустить»
В редакции «Аванпоста» мистер Блайт только что закончил разговор с одним из тех великих дельцов, которые производят такое глубокое впечатление на всех, с кем ведут конфиденциальную беседу. Если сэр Томас Локкит и не держал в своих руках всю британскую промышленность, то, во всяком случае, все склонны были так думать – до того безапелляционно и холодно излагал он свою точку зрения. Он считал, что страна снова должна занять на мировом рынке то положение, какое занимала до войны. Все зависит от угля – препятствием является вопрос о семичасовом рабочем дне: но они, промышленники, не намерены этого допустить. Надо во что бы то ни стало снизить себестоимость угля. Они не намерены допустить, чтобы Европа обходилась без английских товаров. Очень многим были известны убеждения сэра Томаса Локкита, но эти немногие почитали себя счастливыми.
Однако мистер Блайт грыз ногти и отплевывался.
– Кто это был, с седыми усами? – осведомился Майкл.
– Локкит. Он не намерен этого допустить.
– Да ну? – удивился Майкл.
– Совершенно ясно, Монт, что опасными людьми являются не политики, которые действуют во имя общего блага – иными словами, работают потихоньку, не спеша, – а именно эти крупные дельцы, преследующие свою личную выгоду. Уж они-то знают, чего хотят, и если дать им волю, погубят страну.
– Что они затевают? – спросил Майкл.
– В данный момент – ничего, но в воздухе пахнет грозой. По Локкиту можно судить, сколь вредна сила воли. Он не намерен допустить, чтобы кто-нибудь ему препятствовал. Он не прочь сломить рабочих и заставить их трудиться как негров. Но это не пройдет, это вызовет гражданскую войну. В общем – скучно. Если опять вспыхнет борьба между промышленниками и рабочими, как нам тогда проводить фоггартизм?
– Я думал о положении страны, – сказал Майкл. – Как по-вашему, Блайт, не строим ли мы воздушные замки? Какой смысл убеждать человека, потерявшего одно легкое, что оно ему необходимо?
Мистер Блайт надул одну щеку.
– Да, – сказал он, – сто лет – от битвы при Ватерлоо до войны – страна жила спокойно; ее образ действий так устоялся, она так закоснела в своих привычках, что теперь все – и редакторы, и политики, и дельцы – способны мыслить только в плане индустриализации. За эти сто спокойных лет центр тяжести в стране переместился, и потребуется еще пятьдесят спокойных лет, чтобы она пришла в равновесие. Горе в том, что этих пятидесяти лет нам не видать. Какая ни на есть заваруха – война с Турцией или Россией, беспорядки в Индии, внутренние трения, не говоря уже о новом мировом пожаре, – и все наши планы летят к черту. Мы попали в беспокойную полосу истории, и знаем это, вот и живем со дня на день.
– Ну и что же? – мрачно сказал Майкл, вспоминая разговоры с министром в Липпинг-холле.
Мистер Блайт надул другую щеку.
– Молодой человек, не отступать! Фоггартизм сулит нам лучшее будущее, к нему мы и должны стремиться. Мы переросли все старые идеалы.
– Видели вы карикатуру Обри Грина?
– Видел.
– Ловко, не правда ли? В сущности, я пришел, чтобы сообщить вам, что это проклятое дело о диффамации будет разбираться через неделю.
Мистер Блайт подвигал ушами.
– Очень печально. Выиграете вы или проиграете – безразлично. Такие передряги вредят политической карьере. Но ведь до суда дело не дойдет?
– Мы бессильны что-либо изменить. Но наш защитник ограничится нападением на современную мораль.
– Нельзя нападать на то, чего не существует.
– Вы хотите сказать, что не замечаете новой морали?
– Конечно. Попробуйте сформулируйте ее.