В тот вечер она была в театре, и Мак-Гаун рассказал ей о визите Сомса. Марджори Феррар воспользовалась удобным случаем.
– О боже! Почему вы не покончили с этим делом, Алек? Неприятная история. И мой дед недоволен.
– Если они принесут извинение, – сказал Мак-Гаун, – я завтра же прекращаю дело. Но извиниться они должны.
– А мне что делать? Я не намерена служить мишенью.
– Бывают случаи, Марджори, когда нельзя уступать. С начала до конца они вели себя возмутительно.
Она не удержалась и спросила:
– Как вы думаете, Алек, какая я на самом деле?
Мак-Гаун погладил ее обнаженную руку.
– Я не думаю, я знаю.
– Ну?
– Вы отважная.
Забавное определение! Даже верное, но…
– Вы хотите сказать, что мне нравится дразнить людей и потому они считают меня не такой, какая я в действительности. Но допустим, – она смело посмотрела ему в глаза, – что они правы.
Мак-Гаун сжал ее руку.
– Вы не такая, и я не допущу, чтобы о вас так говорили.
– Вы думаете, что процесс меня обелит?
– Я знаю цену сплетням и знаю, какие слухи о вас распускают. Люди, распускающие эти сплетни, получат хороший урок.
Марджори Феррар перевела взгляд на опущенный занавес, засмеялась и сказала:
– Мой друг, вы ужасно провинциальны.
– Я предпочитаю идти прямой дорогой.
– В Лондоне нет прямых дорог. Лучше обойти сторонкой, Алек, а то споткнетесь.
Мак-Гаун ответил просто:
– Я верю в вас больше, чем вы в себя.
Смущенная и слегка растроганная, она была рада, что в эту минуту поднялся занавес.
После этого разговора ей уже не так хотелось покончить дело миром. Ей казалось, что процесс окончательно разрешит и вопрос о ее браке. Алек будет знать, что она собой представляет; по окончании процесса ей уже нечего будет скрывать, и она или не выйдет за него, или он возьмет ее такой, какая она есть. Будь что будет! И тем не менее вся эта история очень неприятна, в особенности те вопросы адвокатов, которые ей скоро предстоит выслушать. Например, ее спросят: какое впечатление произвели письма Флер на ее друзей и знакомых? Чтобы выиграть дело, необходимо этот пункт выяснить. Но что она может сказать? Одна чопорная графиня и одна миллионерша из Канады, которая вышла замуж за разорившегося баронета, пригласили ее погостить, а потом от приглашения отказались. Ей только сейчас пришло в голову сопоставить их отказ с этими письмами. Но больше никаких данных у нее нет; обычно люди не говорят вам в глаза, что они о вас слышали или думают. А защитник будет распространяться об оскорбленной невинности. О господи! А что, если огласить на суде свой символ веры, и пусть они расхлебывают кашу? В чем ее символ веры? Не подводить друзей; не выдавать мужчин; не трусить; поступать не так, как все; всегда быть в движении; не быть скучной; не быть «мещанкой»! Ой какая путаница! Только бы не растеряться!
V
Знаменательный день
В день суда Сомс проснулся в доме Уинифрид на Грин-стрит и сразу почувствовал какое-то болезненное нетерпение. Поскорей бы наступило завтра!
Встречи с «очень молодым» Николасом Форсайтом и сэром Джемсом Фоскиссоном возобновились, и было окончательно решено повести атаку на современные нравы. Фоскиссон был явно заинтересован: может, у него свои счеты с современными нравами, – и если покажет себя хотя бы вполсилы старика Бобстэля, который только что, восьмидесяти двух лет от роду, опубликовал свои мемуары, то эта рыжая кошка не выдержит и проговорится. Накануне Сомс отправился в суд посмотреть на судью Брэна и вынес благоприятное впечатление: ученый судья хотя и был моложе Сомса, но выглядел достаточно старомодным.
Почистив зубы и причесавшись, Сомс прошел в соседнюю комнату и предупредил Аннет, что она опоздает. В постели Аннет всегда выглядела очень молодой и хорошенькой, и хотя ему это нравилось, простить ей этого он не мог. Когда он умрет – так лет через пятнадцать, – ей не будет еще шестидесяти, и, пожалуй, она проживет после него годиков двадцать.
Добившись наконец того, что она проснулась и сказала: «Успеешь еще поскучать в суде, Сомс», – он вернулся в свою комнату и подошел к окну. В воздухе пахло весной – даже обидно! Он принял ванну и тщательно выбрился; брился осторожно: не подобает являться в суд с порезанным подбородком! – затем заглянул к Аннет, чтобы посоветовать ей одеться поскромнее. На Аннет было розовое белье.
– Я бы на твоем месте надел черное платье.
Аннет посмотрела на него поверх ручного зеркала.
– Кого ты прикажешь мне соблазнить, Сомс?
– Конечно, эти люди явятся со своими друзьями; все, что бросается в глаза…