– Здравствуйте, юный Монт!
Мистер Блайт, прислонившись к той же колонне, пугливо выглядывал из зарослей своей бороды.
– Давайте держаться вместе, – сказал он, – очень уж тут людно.
– Вы были вчера в суде? – спросил Майкл.
– Нет, из газет узнал. Вам повезло.
– Меньше, чем ей.
– Гм! – сказал мистер Блайт. – Кстати, «Ивнинг сан» опять сделала против нас выпад. Они сравнивают нас с котенком, который играет своим хвостом. Пора вам выпускать второй заряд, Монт.
– Я думал поговорить по земельному вопросу.
– Отлично! Правительство скупает пшеницу и контролирует цены. Механизация земледелия. Отнюдь не раздувать аппарата.
– Блайт, – неожиданно сказал Майкл, – где вы родились?
– В Линкольншире.
– Значит, вы англичанин?
– Чистокровный, – ответил мистер Блайт.
– Я тоже; и старик Фоггарт, я посмотрел его родословную. Это хорошо, потому что нас, несомненно, будут обвинять в недостатке патриотизма.
– Уже обвиняют, – сказал мистер Блайт. – «Люди, которые дурно отзываются о своей родине… Птицы, пачкающие свое гнездо… Не успокоятся, пока не очернят Англию в глазах всего мира… Паникеры… Пессимисты…» Надеюсь, вы не обращаете внимания на всю эту болтовню?
– К сожалению, обращаю, – сказал Майкл. – Меня это задевает. Вопиющая несправедливость! Мне невыносима мысль, что Англия может попасть в беду.
Мистер Блайт вытаращил глаза.
– Она не попадет в беду, если мы сумеем ей помочь.
– Будь я уверен в себе, – сказал Майкл, – а то мне все хочется сжаться и спрятаться в собственный зуб.
– Поставьте коронку. Вам, Монт, нахальства не хватает. Кстати, о нахальстве: вот идет ваша вчерашняя противница – вам бы у нее поучиться.
Майкл увидел Марджори Феррар, которая только что обменялась рукопожатиями со знаменитым итальянцем. На ней было очень открытое платье цвета морской воды; она высоко держала свою золотисто-рыжую голову. В нескольких шагах от Флер она остановилась и осмотрелась по сторонам. Видимо, она заняла эту позицию умышленно, как бы бросая вызов.
– Я пойду к Флер.
– И я с вами, – сказал мистер Блайт, и Майкл посмотрел на него с благодарностью.
И тут наступила интересная минута для всякого, кто не был так заинтересован, как Майкл. Длинный пронырливый нос общества дрогнул, потянул воздух и, как хобот дикого слона, почуявшего человека, стал извиваться туда и сюда, жадно ловя запах сенсации. Губы улыбались, тянулись к ушам; глаза перебегали с одной женщины на другую; лбы сосредоточенно хмурились, словно мыслительные аппараты под стрижеными, надушенными черепами затруднялись в выборе. Марджори Феррар стояла спокойная, улыбающаяся, а Флер разговаривала и вертела в руках цветок. Так, без объявления войны, начался бой, хотя враги делали вид, что не замечают друг друга. Правда, между ними стоял мистер Блайт: высокий и плотный, он служил хорошим заслоном, – но Майкл все видел и ждал, стиснув зубы. Нос не спеша изучал аромат; аппарат выбирал. Волны застыли: ни прилива, ни отлива, – а потом медленно и неуклонно, как отлив, отхлынули от Флер и заплескались вокруг ее соперницы. Майкл болтал, мистер Блайт таращил глаза, Флер улыбалась, играла цветком. А там Марджори Феррар стояла, как королева среди придворных. Было ли то восхищение, жалость или сочувствие? Или порицание Майклу и Флер? Или просто «гордость гедонистов» всегда была более эффектна? Майкл видел, как бледнела Флер, как нервно теребила цветок. А он не смел ее увести, она усмотрела бы в этом капитуляцию. Но лица, обращенные к ним, говорили яснее слов. Сэр Джемс Фоскиссон перестарался: своей праведностью бросил тень на своих же клиентов. «Победа за откровенной грешницей, а не за теми, кто тащит ее на суд!» «И правильно! – подумал Майкл. – Почему этот субъект не послушался моего совета? Заплатили бы, и дело с концом!»
И в эту минуту он заметил, что около знаменитого итальянца стоит, разглядывая свои пальцы, высокий молодой человек с зачесанными назад волосами. Бэрти Кэрфью! За его спиной, дожидаясь очереди «почествовать», не кто иной, как сам Мак-Гаун. Право, шутки богов зашли слишком далеко. Высоко подняв голову, потирая изувеченные пальцы, Бэрти Кэрфью прошел мимо них к своей бывшей возлюбленной. Она поздоровалась с ним нарочито небрежно. Но пронырливый нос не дремал – вот и Мак-Гаун! Как он изменился – мрачный, посеревший, злой! Вот кто мог потягаться с великим итальянцем. А тот тоже смешался с толпой придворных.