Напряженное молчание сразу прервалось, придворные: парами, кучками – отступили, и Мак-Гаун остался вдвоем со своей невестой. Майкл повернулся к Флер.
– Едем.
В такси они оба молчали. На поле битвы Майкл болтал до изнеможения и теперь нуждался в передышке, но когда нашел ее руку, она не ответила на пожатие. Козырь, который он пускал в ход в трудные минуты: «одиннадцатый баронет» – последние три месяца что-то не помогал: Флер, по-видимому, не нравилось, когда Майкл прибегал к этому средству. Огорченный, недоумевающий, он прошел за ней в столовую. Какая она красивая в этом зеленовато-сером платье, очень простом и гладком, с широким воланом! Она присела к узкому обеденному столу; он стал напротив, мучительно подыскивая убедительные слова. Его самого такой щелчок оставлял глубоко равнодушным, но она!..
Вдруг она сказала:
– И тебе все равно?
– Мне лично – конечно.
– Ну да, у тебя остается твой фоггартизм и Бетнел-Грин.
– Если ты огорчена, Флер, то мне совсем не все равно.
– Если я огорчена!
– Очень?
– К чему говорить? Чтобы ты окончательно убедился, что я выскочка?
– Никогда я этого не думал.
– Майкл!
– Что ты, в сущности, подразумеваешь под этим словом?
– Ты прекрасно знаешь.
– Я знаю, что ты любишь быть окруженной людьми, хочешь, чтобы они о тебе хорошо думали. Это не значит быть выскочкой.
– Да, ты очень добр, но тебе это не нравится.
– Я восхищаюсь тобой.
– Нет, ты хочешь меня, а восхищаешься ты Норой Кэрфью.
– Норой Кэрфью! Мне нет до нее дела; по мне, пусть она хоть завтра же умрет.
Он почувствовал, что она ему верит.
– Ну, если не ею, то ее идеалами, тем, что мне чуждо.
– Я восхищаюсь тобой, – горячо сказал Майкл, – восхищаюсь твоим умом, твоим чутьем, мужеством, и твоим отношением к Киту и к твоему отцу, и тем, как ты ко мне терпима.
– Нет, я тобой восхищаюсь больше, чем ты мной. Но, видишь ли, я не способна на самопожертвование.
– А Кит?
– Я люблю себя, вот и все.
Он потянулся через стол, взял ее руку.
– Больное воображение, родная.
– Ничего больного. Я вижу все слишком ясно.
Она откинула голову, ее круглая шея, белевшая под лампой, судорожно вздрагивала.
– Майкл, поедем в кругосветное путешествие!
– А как же Кит?
– Он еще слишком мал. Мама за ним присмотрит.
Если она идет на это, значит, все обдумано!
– Но твой отец?
– Право же, он совсем не стар, и у него остается Кит.
– Ну что ж! Парламентская сессия кончается в августе…
– Нет, едем сейчас.
– Подождем, осталось всего пять месяцев. Мы еще успеем постранствовать.
Флер посмотрела ему в глаза.
– Я знала, что своим фоггартизмом ты дорожишь больше, чем мной.
– Будь же благоразумна, Флер!
– Пять месяцев выносить эту пытку? – Она прижала руки к груди. – Я уже полгода страдаю. Должно быть, ты не понимаешь, что у меня больше нет сил?
– Но, Флер, все это так…
– Да, это такая мелочь – потерпеть полное фиаско, не правда ли?
– Но, дитя мое…
– О, если ты не понимаешь…
– Я понимаю. Сегодня я был взбешен. Но самое разумное – показать им, что это тебя нимало не задевает. Не следует обращаться в бегство, Флер.
– Не то! – холодно сказала Флер. – Я не хочу вторично добиваться того же приза. Отлично, я останусь, и пусть надо мной смеются.
Майкл встал.
– Я знаю, что ты не придаешь моей работе ни малейшего значения, но ты не права, и все равно я уже начал. О, не смотри на меня так, Флер! Это ужасно!
– Пожалуй, я могу поехать одна. Это будет даже интереснее.
– Ерунда! Конечно, одна ты не поедешь. Сейчас тебе все представляется в мрачном свете. Завтра настроение изменится.
– Завтра, завтра! Нет, Майкл, процесс омертвения начался, и ты можешь назначить день моих похорон.
Майкл всплеснул руками. Это не были пустые слова. Не следовало забывать, какое значение она придавала своей роли светской леди, как старалась пополнять свою коллекцию. Карточный домик рухнул. Какая жестокость! Но поможет ли ей кругосветное путешествие? Да! Инстинкт ее не обманывал. Он сам ездил вокруг света и знал, что ничто так не способствует переоценке ценностей, ничто так не помогает забыть и заставить забыть о себе. Липпинг-холл, «Шелтер», какой-нибудь приморский курорт на пять месяцев, до конца сессии, – это все не то. Как-то ей нужно опять обрести уверенность в своих силах. Но может ли он уехать до окончания сессии? Фоггартизм, это чахлое растение, лишившись единственного своего садовника, погибнет на корню, если только есть у него корень! Как раз сейчас вокруг него началось движение – то один депутат заинтересуется, то другой. Проявляется и частная инициатива. А время идет – Биг-Бен торопит: безработица растет, торговля свертывается, назревает протест рабочих, кое-кто теряет терпение! И как посмотрит Блайт на такое дезертирство?