– Здравствуйте. Вы, конечно, знаете Харолда Блэйда?
Молодой человек, у ног которого она только что сидела, встал перед Майклом – квадратный, хмурый, смуглолицый, с тяжелым взглядом.
– Вы, наверное, знаете его прекрасные рафаэлитские работы.
– О да! – сказал Майкл, думая в то же время: «О нет!»
Молодой человек свирепо изрек:
– Он в жизни обо мне не слышал.
– Нет, в самом деле, – промямлил Майкл. – Но скажите мне, почему рафаэлитские? Меня всегда это интересовало.
– Почему! – воскликнула Джун. – Потому что он единственный человек, вернувший нам ценности прошлого: он заново открыл их.
– Простите, я мало что смыслю в вопросах искусства – мне казалось, на то у нас есть академики!
– Академики! – воскликнула Джун так страстно, что Майкл вздрогнул. – Ну, если вы еще верите в них…
– Да нет же, – сказал Майкл.
– Харолд – единственный рафаэлит; конечно, ему подражают, но он будет и последним. Так всегда бывает. Великие художники создают школы, но их школы очень немногого стоят.
Майкл с новым интересом взглянул на «первого и последнего рафаэлита». Лицо ему не понравилось, но в нем, как в лице припадочного, была какая-то сила.
– Разрешите посмотреть? Интересно, мой тесть знаком с вашими работами? Он большой коллекционер и вечно в поисках картин.
– Сомс! – сказала Джун, и Майкл опять вздрогнул. – Он начнет коллекционировать Харолда, когда нас никого в живых не будет. Вот посмотрите!
Майкл отвернулся от рафаэлита, пожимавшего плотными плечами. Перед ним был, несомненно, портрет Джун. Большое сходство, гладкая манера письма, зеленые и серебристые тона, и вокруг головы – намек на сияние.
– Предельная чистота линий и красок! И вы думаете, это повесили бы в академии?
«По-моему, как раз это и повесили бы», – подумал Майкл, стараясь выражением лица не выдать своего мнения.
– Мне нравится этот намек на сияние, – проговорил он.
Рафаэлит разразился резким, коротким смешком, потом сказал:
– Я пойду погуляю. К ужину вернусь. До свидания.
– До свидания, – сказал Майкл не без облегчения.
– Конечно, – сказала Джун, когда они остались одни, – он единственный, кто мог бы написать портрет Флер. Он прекрасно уловил бы ее современный стиль. Может быть, она захочет. Вы знаете, все против него, ему так трудно бороться.
– Я спрошу ее. Но скажите, почему все против него?
– Потому что он прошел через все эти пустые новаторские увлечения и вернулся к чистой форме и цвету. Его считают ренегатом и обзывают академиком. Так бывает со всеми, у кого хватает мужества восстать против моды и творить, как подсказывает собственный гений. Я уже в точности знаю, что он сделает из Флер. Для него это была бы большая удача, потому что он очень горд, а ведь заказ исходил бы от Сомса. И для нее, конечно, прекрасно. Ей бы надо ухватиться за это, через десять лет он будет знаменит.
Майкл сомневался, что Флер за это ухватится или что Сомс даст заказ, и ответил осторожно:
– Я позондирую ее. Кстати, у нас сегодня завтракала ваша сестра Холли и ваш младший брат с женой.
– О! – сказала Джун. – Я еще не видела Джона. – И прибавила, глядя на Майкла честными синими глазами: – Зачем вы пришли ко мне?
Перед этим вызывающим взглядом вся дипломатия Майкла пошла насмарку.
– Откровенно говоря, – сказал он, – я хотел узнать у вас, почему Флер разошлась с вашим братом.
– Садитесь, – сказала Джун и, подперев рукой острый подбородок, посмотрела на него, переводя взгляд из стороны в сторону, как кошка. – Я рада, что вы прямо спросили. Терпеть не могу, когда говорят обиняком. Разве вы не слышали про его мать? Ведь она была первой женой Сомса.
– О! – сказал Майкл.
– Ирэн, – и Майкл почувствовал, как при звуке этого имени в Джун шевельнулось что-то глубокое и первобытное, – очень красивая. Они не ладили. Она ушла от него, а через много лет вышла за моего отца, а Сомс с ней развелся. То есть Сомс развелся с ней, а потом она вышла за моего отца. У них родился Джон. А потом, когда Джон и Флер влюбились друг в друга, Ирэн и мой отец были страшно огорчены, и Сомс тоже – по крайней мере я так полагаю.
– А потом? – спросил Майкл, когда она замолчала.
– Детям все рассказали; и тут как раз умер мой отец. Джон пожертвовал собой и увез мать в Америку, а Флер вышла замуж за вас.
Так вот оно что! Несмотря на краткость и отрывочность ее рассказа, он чувствовал, как много здесь кроется трагических переживаний. Бедные ребятки!
– Я всегда об этом жалела, – неожиданно сказала Джун. – Ирэн должна была бы пойти на это. Только… только они не были бы счастливы. Флер большая эгоистка. Вероятно, Ирэн поняла это.