– Ну, что вы о ней скажете, дядя Сомс?
Вэл со своей дурацкой улыбкой, и Джек Кардиган, и еще какой-то тощий темнолицый мужчина с длинным носом и подбородком. Сомс осторожно сказал:
– Лошадь неплоха.
Пусть не воображают, что им удастся поймать его!
– Как думаешь, Вэл, выдержит он? Заезд нелегкий.
– Не беспокойся, выдержит.
– Тягаться-то не с кем, – сказал тощий.
– А француз, Гринуотер?
– Не классная лошадь, капитан Кардиган. И эта не так уж хороша, как о ней кричат, но сегодня она не может проиграть.
– Ну, будем надеяться, что она побьет француза: не все же кубки им увозить из Англии.
В душе Сомса что-то откликнулось. Раз это будет против француза, надо помочь по мере сил.
– Поставьте-ка мне на него пять фунтов, – неожиданно обратился он к Джеку Кардигану.
– Вот это дело, дядя Сомс! Шансы у них примерно равны. Посмотрите, какая у нее голова и перед, грудь какая широкая. Круп, пожалуй, хуже, но все-таки лошадь замечательная.
– Который из них француз? – спросил Сомс. – Тот? О! А! Нет, не нравится. Этот заезд я посмотрю.
Джек Кардиган ухватил его повыше локтя – пальцы у него были как железные.
– Марш со мной, – сказал он.
Сомса повели, затащили выше, чем прежде, дали бинокль Имоджин – его же подарок – и оставили одного. Он изумился, обнаружив, как ясно и далеко видит. Какая уйма автомобилей и какая уйма народу! «Национальное времяпрепровождение» – так, кажется, это называют. Вот проходят лошади, каждую ведет в поводу человек. Что и говорить, красивые создания! Английская лошадь против французской лошади – в этом есть какой-то смысл. Он порадовался, что Аннет еще не вернулась из Франции, иначе она была бы здесь с ним. Теперь они идут легким галопом. Сомс добросовестно постарался отличить одну от другой, но если не считать номеров, они все были до черта похожи. «Нет, – решил он, – буду смотреть только на этих двух и еще на ту вот высокую». Он выбрал ее за кличку – Понс Асинорум. Он не без труда заучил цвета камзолов трех нужных жокеев и навел бинокль на группу лошадей у старта. Однако, как только они пошли, все спуталось, он видел только, что одна лошадь идет впереди других. Стоило ли стараться заучивать цвета! Он смотрел, как они скачут – все вперед, и вперед, и вперед, – и волновался, потому что ничего не мог разобрать, а окружающие, по-видимому, прекрасно во всем разбирались. Вот они выходят на прямую. «Фаворит ведет!» «Смотрите на француза!» Теперь Сомс мог различить знакомые цвета. Впереди те две! Рука его дрогнула, и он уронил бинокль. Вот они идут – почти голова в голову! О черт, неужели не он – не Англия? Нет! Да! Да нет же! Без всякого поощрения с его стороны сердце его колотилось до боли. «Глупо, – подумал он. – Француз! Нет, фаворит выигрывает! Выигрывает!» Почти напротив него лошадь вырвалась вперед. Вот молодчина! Ура! Да здравствует Англия! Сомс едва успел прикрыть рот рукой, слова так и просились наружу. Кто-то заговорил с ним, но он не обратил внимания, бережно уложив в футляр бинокль Имоджин, он снял свой серый цилиндр и заглянул в него. Там ничего не оказалось, кроме темного пятна на рыжеватой полоске кожи в том месте, где она промокла от пота.
III
Двухлетки
Тем временем в паддоке, в той его части, где было меньше народу, готовили к скачкам двухлеток.
– Джон, пойдем посмотрим, как седлают Рондавеля, – сказала Флер.
И рассмеялась, когда он оглянулся.
– Нет, Энн при тебе весь день и всю ночь. Разок можно пойти и со мной.
В дальнем углу паддока, высоко подняв благородную голову, стоял сын Голубки: ему осторожно вкладывали мундштук, а Гринуотер собственноручно прилаживал на нем седло.
– Никому на свете не живется лучше, чем скаковой лошади, – говорил Джон. – Посмотри, какие у нее глаза – умные, ясные, живые. У ломовых лошадей такой разочарованный, многострадальный вид, у этих – никогда. Они любят свое дело, это поддерживает их настроение.
– Не читай проповедей, Джон! Ты так и думал, что мы здесь встретимся?
– Да.
– И все-таки приехал. Какая храбрость!
– Тебе непременно хочется говорить в таком тоне?
– А в каком же? Ты заметил, Джон, скаковые лошади, когда стоят, никогда не сгибают колен? Оно и понятно, они молодые. Между прочим, есть одно обстоятельство, которое должно бы умерить твои восторги. Они всегда подчиняются чужой воле.