Она только что приняла вечернюю ванну и встала у окна своей спальни. Думала. О чем? О луне над сквером?
– Бедная узница, – сказал он, обнимая ее.
– Как странно шумит город по вечерам, Майкл. И как подумаешь – этот шум производят семь миллионов отдельных людей, и у каждого своя дорога.
– А между тем все мы идем в одну сторону.
– Никуда мы не идем, – сказала Флер. – Просто быстро двигаемся.
– Какое-то направление все же есть, девочка.
– Да, конечно, – перемена.
– К лучшему или к худшему, но и это уже направление.
– Может быть, мы все идем к пропасти, а потом – ух!
– Как гадарские свиньи?
– Ну а если и так?
– Я согласен, – сказал удрученный Майкл, – все мы висим на волоске. Но ведь есть еще здравый смысл.
– Здравый смысл – когда есть страсть?
Майкл разжал руки.
– Я думал, ты всегда стоишь за здравый смысл. Страсть? Страсть к обладанию? Или страсть к знанию?
– И то и другое, – сказала Флер. – Такое уж теперь время, а я дитя своего времени. Ты вот нет, Майкл.
– Ты уверена? – сказал Майкл, отпуская ее. – Но если тебе хочется знать или иметь что-нибудь определенное, Флер, лучше скажи мне.
После минутного молчания она просунула руку ему под локоть и прижалась губами к его уху.
– Только луну с неба, милый. Пойдем спать.
VII
Два визита
В тот самый день, когда Флер освободилась от обязанностей сиделки, к ней явилась совершенно неожиданная посетительница. Флер, правда, сохранила о ней смутное воспоминание, неразрывно связанное с днем своей свадьбы, но никак не предполагала снова с ней увидеться. Услышав слова лакея: «Мисс Джун Форсайт, мэм» – и обнаружив ее перед картиной Фрагонара, она как будто пережила легкое землетрясение.
При ее появлении серебристая фигурка обернулась и протянула руку в нитяной перчатке.
– Неглубокая живопись, – сказала она, указывая на картину подбородком, – но комната ваша мне нравится. Прекрасно подошла бы для картин Харолда Блэйда. Вы знаете его работы?
Флер покачала головой.
– О, а я думала, всякий… – Маленькая женщина запнулась, словно увидела край пропасти.
– Что же вы не сядете? – сказала Флер. – У вас по-прежнему галерея около Корк-стрит?
– О нет, там место было никудышное. Продала за половину той цены, которую заплатил за нее отец.
– А что сталось с этим польским американцем – Борис Струмо… дальше не помню, – в котором вы приняли такое участие?
– Ах, он? Он погиб безвозвратно. Женился и работает только для заработка. Получает большие деньги за картины, а пишет гадость. Так, значит, Джон с женой…
Она опять запнулась, и Флер попробовала заглянуть в ту пропасть, над которой Джун занесла было ногу.
– Да, – сказала она, твердо глядя в бегающие глаза Джун. – Джон, по-видимому, совсем расстался с Америкой. Не могу себе представить, как с этим примирится его жена.
– А, – сказала Джун, – Холли говорила мне, что и вы побывали в Америке. Вы там виделись с Джоном?
– Почти.
– Как вам понравилась Америка?
– Очень бодрит.
Джун потянула носом.
– Там картины покупают? То есть как вы думаете, у Харолда Блэйда были бы шансы продать там свои работы?
– Не зная его работ…
– Ну конечно, я забыла: так странно, что вы их не знаете.
Она наклонилась к Флер, и глаза ее засияли.
– Мне так хочется, чтобы он написал ваш портрет! получилось бы изумительное произведение. Ваш отец непременно должен это устроить. При вашем положении в обществе, Флер, да еще после прошлогоднего процесса, – Флер едва заметно передернуло, – бедный Харолд сразу мог бы создать себе имя. Он гениален, – добавила Джун, нахмурив лоб, – обязательно приходите посмотреть его работы.
– Я с удовольствием, – сказала Флер. – Вы уже видели Джона?
– Нет. Жду их в пятницу. Надеюсь, что она мне понравится. Мне обычно все иностранцы нравятся, кроме американцев и французов, хотя, конечно, бывают исключения.
– Ну разумеется, – сказала Флер. – Когда вы бываете дома?