– Харолд уходит каждый день от пяти до семи – ведь он работает у меня в студии. Лучше я вам покажу его картины, когда его не будет: он такой обидчивый, как всякий истинный гений. Я еще хочу, чтобы он написал портрет жены Джона. Женщины ему особенно удаются.
– В таком случае, может быть, лучше сначала Джону познакомиться с ним и с его работами?
Джун уставилась было на нее, потом быстро перевела взгляд на картину Фрагонара и спросила:
– Когда мне ждать вашего отца?
– Может быть, я лучше сама зайду сначала?
– Сомсу обычно нравится не то, что хорошо, – задумчиво произнесла Джун. – Но если вы ему скажете, что хотите позировать, то, конечно… он вас вечно балует.
Флер улыбнулась:
– Так я зайду. Скорее на будущей неделе. – И мысленно добавила: «А скорее всего в пятницу».
Джун собралась уходить.
– Мне нравится ваш дом и ваш муж. Где он?
– Майкл? Наверно, в трущобах. Он сейчас увлечен проектом их перестройки.
– Вот молодец. Можно взглянуть на вашего сына?
– Простите, у него только что кончилась корь.
Джун вздохнула:
– Много времени прошло с тех пор, как я болела корью. Отлично помню, как болел Джон. Я тогда привезла ему книжки с приключениями… – Она вдруг взглянула на Флер. – Вам его жена нравится? По-моему, глупо так рано жениться. Я все говорю Харолду, чтоб не женился, – с браком кончается все интересное. – Ее бегающий взгляд добавил: «Или начинается, а я этого не испытала». И вдруг она протянула Флер руки. – Ну, приходите. Не знаю, понравятся ли ему ваши волосы!
Флер улыбнулась:
– Боюсь, что не смогу их отрастить для его удовольствия. А вот и папа идет! – Она видела, как Сомс прошел мимо окна.
– Без большой нужды я бы не стала с ним встречаться, – сказала Джун.
– Думаю, что это и его позиция. Если вы просто выйдете, он не обратит внимания.
– О! – сказала Джун и вышла.
Флер из окна смотрела, как она удаляется, словно ей некогда касаться земли.
Через минуту вошел Сомс и спросил:
– Что здесь понадобилось этой женщине? Она как буревестник.
– Ничего особенного. У нее новый художник, которого она пытается рекламировать.
– Опять какой-нибудь «несчастненький»? Всю жизнь она ими славилась, с тех самых пор… – Он запнулся, чуть не произнеся «Босини». – Только тогда и ходит, когда ей что-нибудь нужно. А что получила?
– Не больше, чем я.
Сомс замолчал, смутно сознавая, что и сам не без греха. И правда, к чему куда-нибудь ходить, если не затем, чтобы что-нибудь получить? Это один из основных жизненных принципов.
– Я ходил взглянуть на эту картину Морленда: несомненно, оригинал… Я, собственно, купил ее…
И он погрузился в задумчивость…
Узнав от Майкла, что у маркиза Шропшира продается Морленд, он сразу же сказал:
– А я и не собирался его покупать.
– Я так и понял, сэр. Вы на днях что-то об этом говорили. Белый пони.
– Ну конечно. Сколько он за него просит?
– Кажется, рыночную цену.
– Такой не существует. Оригинал?
– Он говорит, что картина никогда не переходила из рук в руки.
– Маркиз Шропшир, кажется, дед той рыжей особы?
– Да, но совсем ручной. Он говорил, что хотел бы показать его вам.
– Верю.
К этому разговору Сомс вернулся через несколько дней:
– Где этот Морленд?
– В доме маркиза, сэр, на Керзон-стрит.
– О! А! Ну что ж, надо посмотреть.
После завтрака на Грин-стрит, где он жил до сих пор, Сомс прошел на Керзон-стрит и дал лакею карточку, на которой написал карандашом: «Мой зять Майкл Монт говорил, что вы хотели показать мне вашего Морленда».
Лакей вернулся и распахнул одну из дверей со словами:
– Пожалуйте сюда, сэр. Морленд висит над буфетом.
В громадной столовой, где даже громоздкая мебель казалась маленькой, Морленд совсем пропадал между двумя натюрмортами голландского происхождения и соответствующих размеров. Композиция картины была проста – белая лошадь в конюшне, голубь подбирает зерно, мальчик ест яблоко, сидя на опрокинутой корзине. С первого же взгляда Сомс убедился, что перед ним оригинал и даже не реставрированный – общий тон был достаточно темный. Сомс стоял спиной к свету и внимательно разглядывал картину. На Морленда сейчас не такой большой спрос, как раньше; с другой стороны, картины его своеобразны и удобного размера. Если в галерее не так много места и хочется, чтоб этот период был представлен, Морленд, пожалуй, выгоднее всего после Констебла: – хорошего Крома Старшего дьявольски трудно найти, – а Морленд – всегда Морленд, как Милле – всегда Милле, и ничем иным не станет. Как все коллекционеры периода экспериментов, Сомс снова и снова убеждался, что покупать следует не только то, что сейчас ценно, но то, что останется ценным. Те из современных художников, думал он, которые пишут современные вещи, будут похоронены и забыты еще раньше, чем сам он сойдет в могилу; да и не мог он найти в них ничего хорошего, сколько ни старался. Те из современных художников, которые пишут старомодные вещи – а к ним принадлежит большая часть академиков, – те, конечно, осмотрительнее, но кто скажет, сохранятся ли их имена? Нет. Безопасно одно – покупать мертвых, и притом таких мертвых, которым суждено жить. А так как Сомс не был одинок в своих выводах, то тем самым большинству из живых художников была обеспечена безвременная кончина. И действительно, они уже поговаривали о том, что картин сейчас не продать ни за какие деньги.