– Флер!
– Джон! Куда ты едешь?
– В Уонсдон.
– О, а я в Нетлфолд, присмотреть моему младенцу дачу в Лоринге. Вот мой чемоданчик – сюда, живо! Поехали!
Дверь захлопнулась, и она протянула ему обе руки.
– Правда, необыкновенно и забавно?
Джон сжал ее руки, потом сразу выпустил.
– Я был у Джун. Она все такая же, дай Бог ей здоровья!
– Да, она заходила ко мне на днях: хочет, чтобы я позировала ее очередному любимцу.
– Стоит. Я сказал, что закажу ему портрет Энн.
– Правда? Он даже ее достоин изобразить?
И сейчас же пожалела: не с этого она думала начать! А впрочем, надо же начать с чего-нибудь, надо же как-то занять губы, чтобы не дать им коснуться его глаз, его волос, его губ! И она заговорила: корь Кита, комитет Майкла, «Скрипка obbligato» и последователи Пруста, лошади Вэла, стихи Джона, запах Англии, который так важен поэту, – какая-то отчаянная мешанина из чего угодно, из всего на свете.
– Понимаешь, Джон, мне нужно выговориться, я месяц была в заключении.
И все это время она чувствовала, что даром теряет минуты, которые могла бы провести без слов, сердце к сердцу с ним, если правда, что сердце доходит до середины тела. И все время духовным хоботком искала, нащупывала мед и шафран его души. Найдет ли она что-нибудь, или весь запас бережется для этой несчастной американки, которая ждет его дома и к которой он – увы! – возвращается? Но Джон не подавал ей знака. То был не прежний, непосредственный Джон, он научился скрытности. По непонятному капризу памяти она вдруг вспомнила, как ее совсем маленькой девочкой привезли в дом Тимоти на Бейсуотер-роуд и как старая тетя Эстер – неподвижная фигура в черных кружевах и стеклярусе, – сидя в кресле времен Виктории, тихим тягучим голосом говорила ее отцу: «О да, милый, твой дядя Джолион, до того как жениться, был очень увлечен нашей близкой подругой, Эллис Рид, но у нее была чахотка, и он, конечно, понял, что не может на ней жениться, – это было бы неосмотрительно, из-за детей. А потом она умерла, и он женился на Эдит Мур». Странно, как это засело в то время в сознании десятилетней девочки! И она вгляделась в Джона. Старый Джолион, как его звали в семье, был его дедом. В альбоме у Холли она видела его портрет – голова куполом, белые усы, глаза, вдвинутые глубоко под брови, как у Джона. «Это было бы неосмотрительно!» Вот он, век Виктории! Может быть, и Джон от века Виктории? Ей подумалось, что она никогда не узнает, что такое Джон. И она сразу стала осторожней. Один лишний или преждевременный шаг – и она снова упустит его, и теперь уже навсегда! Нет, он не современен! Кто его знает, может быть, в «состав» его входит что-нибудь абсолютное, а не относительное, а абсолютное всегда смущало, почти пугало Флер. Но недаром она шесть лет тянула лямку светской жизни – она умела быстро приспособиться к новой роли. Она заговорила спокойнее, стала даже растягивать слова. В глазах пропал огонь и появилась усмешка. Какого мнения Джон о воспитании мальчиков – ведь не успеешь оглянуться, у него и свой будет? Ей самой было больно от этих слов, и, произнося их, она старалась прочесть что-нибудь на его лице. Но оно ничего ей не сказало.