«Дорогой Дарти!
Я, кажется, могу оказать тебе услугу. У меня имеются кой-какие сведения относительно твоего жеребенка от Голубки и вообще о твоей конюшне, и стоят они гораздо больше, чем те пятьдесят фунтов, которые ты, я надеюсь, согласишься мне за них заплатить. Думаешь ли ты приехать в город на этой неделе? Если да, нельзя ли нам встретиться у Брюмеля? Или, если хочешь, я могу прийти на Грин-стрит. Дело важное.
Искренне тебе преданный Обри Стэйнфорд».
– Опять этот человек!
– Не обращай внимания, Вэл!
– Ну, не знаю, – мрачно протянул Вэл. – Какая-то шайка что-то слишком заинтересовалась этим жеребенком. Гринуотер волнуется. Я уж лучше постараюсь выяснить, в чем тут дело.
– Так посоветуйся сначала с дядей. Он еще не уехал от твоей мамы.
Вэл скорчил гримасу.
– Да, – сказала Холли, – но от него ты узнаешь, что можно делать и чего нельзя. Против таких людей не стоит действовать в одиночку.
– Ну ладно. Пари держу, что тут дело нечисто. Кто-то еще в Аскоте знал о Рондавеле.
Он поехал в Лондон утренним поездом и к завтраку был уже у матери. Они с Аннет завтракали в гостях, но Сомс был дома и не слишком радушно пожал ему руку.
– Этот молодой человек с женой все еще у вас?
– Да, – сказал Вэл.
– Что, он никогда не соберется чем-нибудь заняться?
Узнав, что Джон как раз собирается заняться делом, он проворчал:
– Сельское хозяйство? В Англии? Это еще зачем ему понадобилось? Только швырять деньги на ветер. Лучше ехал бы обратно в Америку или еще в какую новую страну. Почему бы ему не попробовать Южной Африки? Там его сводный брат умер.
– Он больше не уедет из Англии, дядя Сомс, – по-видимому, проникся нежной любовью к родине.
Сомс пожевал молча, потом сказал:
– Дилетанты все эти молодые Форсайты. Сколько у него годовых?
– Столько же, сколько у Холли и ее сводной сестры: около двух тысяч, – пока жива его мать.
Сомс заглянул в рюмку и извлек из нее микроскопический кусочек пробки. Его мать! Он слышал, что она опять в Париже. Она-то имеет теперь по меньшей мере три тысячи годовых. Он помнил время, когда у нее не было ничего, кроме несчастных пятидесяти фунтов в год, но оказалось, что и этого было слишком много. Не они ли навели ее на мысль о самостоятельности? Опять в Париже! Булонский лес, зеленая Ниобея, исходящая слезами – он хорошо ее помнил, – и сцена, которая произошла тогда между ними…
– А ты зачем приехал в город?
– Вот, дядя Сомс.
Сомс укрепил на носу очки, которые совсем недавно начал надевать для чтения, прочел письмо и вернул его племяннику.
– Видал я в свое время нахалов, но этот тип!..
– Как вы мне советуете поступить?
– Брось письмо в корзину и забудь о нем.
Вэл покачал головой.
– Стэйнфорд как-то заезжал ко мне в Уонсдон. Я ничего ему не сказал, но вы помните, что в Аскоте мы смогли получить только вчетверо, а ведь это был первый дебют Рондавеля. А теперь, перед самым Гудвудом, жеребенок заболел. Что-то тут кроется.
– Так что же ты намерен делать?
– Я думал повидаться с ним, и, может быть, вы бы не отказались присутствовать при нашем разговоре, чтобы не дать мне свалять дурака.
– Это, пожалуй, не глупо. Такого беззастенчивого мерзавца, как этот, мне еще не приходилось встречать.
– Чистокровный аристократ, дядя Сомс, порода сказывается.
– Гм, – буркнул Сомс. – Ну что же, пригласи его сюда, если уж непременно хочешь с ним говорить, но сначала вынеси из комнаты все ценное и скажи Смизер, пусть уберет зонты.
В то утро проводив Флер и внука на взморье, он скучал, особенно после того как посмотрел карту Сассекса и обнаружил, что Флер будет жить в двух шагах от Уонсдона и от этого молодого человека, который теперь не выходил из головы, о чем бы он ни думал. Возможность взять реванш с этого мерзавца Стэйнфорда сулила хоть какое-то развлечение. Как только посланный ушел, он пододвинул стул к окну, откуда видна была улица. Про зонты он так и не сказал ничего – решил, что это будет недостойно, – но сосчитал их. День был теплый, шел дождь, и в открытое окно столовой с Грин-стрит струился влажный воздух, чуть отдающий запахами кухни.
– Идет, – сказал он вдруг. – Экая томная фигура!
Вэл пересек комнату и стал за его стулом. Сомс заерзал на своем месте. Этот тип и его племянник вместе учились – кто их знает, может, у них есть и еще какие-нибудь общие пороки.
– Ого, – сказал Вэл вполголоса, – вид у него и правда больной.
На «томной фигуре» был тот же темный костюм и шляпа, в которых Сомс видел его в первый раз; та же небрежная элегантность, поднятая бровь и полузакрытые глаза по-прежнему излучали презрение на горькие складки в углах рта. И ни с чем не сравнимое выражение обреченного, которому только и осталось, что презирать всякое чувство, как и в тот раз, пробудили в Сомсе крошечную искру жалости.