– Совсем нет, – сказал Сомс, глядя по сторонам. – Я еще не решил вступить в члены.
– Послушайте-ка, сэр! – И Сомс увидел, что к нему наклоняется человек, похожий на генерала из детской книжки. – Вы что же, считаете, что нельзя употребить такое мягкое слово, как «омерзение», когда мы отлично знаем, что их расстрелять надо?
Сомс вяло улыбнулся: чего-чего, а милитаризма он терпеть не мог, – и сказал:
– Можете употреблять его, если вам так хочется, только ни я, ни какой другой здравомыслящий человек тогда в комитете не останется.
При этих словах по крайней мере четыре члена комитета заговорили сразу. Разве он сказал что-то слишком резкое?
– Итак, эти слова мы снимем, – сказал председатель. – Теперь, Шропшир, давайте ваш параграф о кухнях. Это важно.
Маркиз начал читать, и Сомс поглядывал на него почти благосклонно. Они хорошо поладили в деле с Морландом. Параграф возражений не вызвал и был принят.
– Итак, как будто все. И мне пора.
– Минутку, господин председатель. – Сомс увидел, что эти слова исходят из-под моржовых усов. – Я знаю этих людей лучше, чем кто-либо из вас. Я сам начал жизнь в трущобах и хочу вам кое-что сказать. Предположим, вы соберете денег, предположим, обновите несколько улиц, но обновите ли этих людей? Нет, джентльмены, не обновите.
– Их детей, мистер Монтросс, детей, – сказал человек, в котором Сомс узнал одного из тех, кто венчал его дочь с Майклом.
– Я не против воззвания, мистер Черрел, но я сам вышел из низов, и я не мечтатель и вижу, какая нам предстоит задача. Я вложу в это дело деньги, джентльмены, но я хочу предупредить вас, что делаю это с открытыми глазами.
Сомс увидел, что глаза эти, карие и грустные, устремлены на него, и ему захотелось сказать: «Не сомневаюсь!» – но, взглянув на сэра Лоренса, убедился, что и Старый Монт думает то же, и крепче сжал губы.
– Прекрасно, – сказал председатель. – Так как же, мистер Форсайт, вы с нами?
Сомс оглядел сидящих за столом, и сказал:
– Я ознакомлюсь с делом и дам вам ответ.
В ту же минуту члены комитета встали и направились к своим шляпам, а он остался один с маркизом перед картиной Гойи.
– Кажется, Гойя, мистер Форсайт, и хороший. Что, я ошибаюсь или он действительно принадлежал когда-то Берлингфорду?
– Да, – сказал изумленный Сомс. – Я купил его в тысяча девятьсот десятом году, когда лорд Берлингфорд распродавал свои картины.
– Я так и думал. Бедный Берлингфорд! И устроил же он тогда скандал в палате лордов. Но они с тех пор ничего другого и не делали. Как это все было по-английски!
– Очень уж они медлительны, – пробормотал Сомс, у которого о политических событиях сохранились самые смутные воспоминания.
– Может, это и к лучшему, – сказал маркиз. – Есть когда раскаяться.
– Если желаете, я могу показать вам тут еще несколько картин.
– Покажите.
Сомс повел его через холл, который к тому времени очистился от шляп.
– Ватто, Фрагонар, Патер, Шарден…
Маркиз, слегка нагнув голову набок, переводил взгляд с одной картины на другую.
– Очаровательно! Какой был восхитительный и никчемный век! Что ни говорите, только французы умеют показать порок в привлекательном свете, да еще, может быть, японцы – до того как их испортили. Скажите, мистер Форсайт, можете вы назвать хоть одного англичанина, которому это удалось бы?
Сомс никогда не задумывался над этим вопросом и не был уверен, желательно ли это для англичанина, поэтому он не знал, что ответить, но маркиз заговорил сам:
– А между тем французы самый семейственный народ.
– Моя жена француженка, – сказал Сомс, глядя на кончик своего носа.
– Да что вы! – сказал маркиз. – Как приятно!
Сомс опять собирался ответить, но маркиз продолжал:
– Как они выезжают на пикники по воскресеньям – всей семьей, с хлебом и сыром, с колбасой, с вином! Поистине замечательный народ!
– Мне больше нравятся англичане, – заявил Сомс. – Не так, может быть, живописны, но… – Он замолчал, не перечислив добродетелей своей нации.
– Основатель моего рода, мистер Форсайт, был, несомненно, француз, даже не нормандец. Есть легенда, что его наняли к Вильгельму Руфусу, когда тот стал седеть, и велели поддерживать рыжий цвет его волос. По-видимому, это ему удалось, так как впоследствии его наделили земельными угодьями. С тех пор у нас в семье повелись рыжие. Моя внучка… – Он птичьим глазком поглядел на Сомса. – Впрочем, они, помнится, были не в ладах с вашей дочерью.
– Да, – свирепо подтвердил Сомс, – были не в ладах.
– Теперь, я слышал, помирились.
– Не думаю, – сказал Сомс, – но это дело прошлое.