– Меня больше интересует ваша теория трюизмов, мистер Блэйд.
– Вторая теория не по зубам? А? Попал в точку? Плечо немножко поверните. Нет, влево… Так ведь это тоже трюизм, что женщине вечно нужна чья-то душа, – только люди об этом забыли. Вот хоть Сикстинская мадонна! У младенца своя душа, а мадонна парит над душой младенца. Тем и хороша картина помимо линий и красок: утверждает великий трюизм, – но его уже никто не видит. Вернее, никто из профессионалов – у них ум за разум зашел.
– Какой же трюизм вы собираетесь утвердить в моем портрете?
– А вы не беспокойтесь, – сказал рафаэлит. – Какой-нибудь да окажется, когда будет готово, хотя, пока работаю, я и сам не знаю, какой именно. Темперамент не скроешь. Хотите отдохнуть?
– Ужасно. Какой трюизм вы воплотили в портрете жены моего кузена?
– Мама родная! – сказал рафаэлит. – Ну и допрос!
– Ведь вы не сделали для нее исключения? Какой-нибудь трюизм да есть?
– Во всяком случае, что нужно, я передал. Она не настоящая американка.
– То есть как?
– Какие-нибудь предки другие – может быть, ирландцы или бретонцы. И на русалку похожа.
– Она, кажется, росла где-то в глуши, – сухо сказала Флер.
Рафаэлит поглядел на нее.
– Не нравится вам эта леди?
– Нравится, конечно, но вы разве не замечали, что живописные люди обычно скучны? А мой кузен – какой будет его трюизм?
– Совесть, – сказал рафаэлит. – Этот молодой человек далеко пойдет по пути праведному. Он неспокоен.
Резкое движение встряхнуло все бубенчики на костюме Флер.
– Какое страшное пророчество! Ну, будем продолжать?
IV
Разговор в автомобиле
И еще один день Флер терпела; потом после утреннего сеанса забыла в ателье сумочку и заехала за ней в тот же день, попозже. Джон еще не ушел: только что закончив позировать, стоял, потягиваясь и зевая.
– Еще разок, Джон! Я каждое утро жалею, что у меня не твой рот. Мистер Блэйд, я забыла здесь сумочку, а в ней у меня чековая книжка: она мне сегодня понадобится в Доркинге. Кстати, завтра я, вероятно, на полчаса опоздаю. Ты знал, Джон, что мы с тобой товарищи по несчастью? Мы будто в прятки играли. Как дела? Я слышала, Энн простужена. Передай, что я очень ей сочувствую. Как подвигается портрет? Можно взглянуть одним глазком, мистер Блэйд? Мне интересно, выявляется ли трюизм. О! Будет замечательно! Я уже вижу линию.
– Да ну? – сказал рафаэлит. – А я нет.
– Вот моя несчастная сумочка. Если ты закончил, Джон, могу подвезти тебя до Доркинга – там попадешь на более ранний поезд. Поедем, повеселишь меня дорогой. Я так давно тебя не видела!
На Хаммерсмитском мосту к Флер вернулось самообладание, которого внешне она и не теряла. Она легко болтала на легкие темы, давая Джону время привыкнуть к ее близости.
– Я езжу туда каждый день к вечеру, делаю, что нужно, а рано утром возвращаюсь в город. Так что до Доркинга я всегда могу тебя довезти. Почему бы нам не видеться изредка? Мы же друзья, Джон!
– Наши встречи не особенно-то способствуют счастью, Флер.
– Милый мой, что такое счастье? Если можно без вреда наполнить свою жизнь, почему не делать этого?
– Без вреда?
– Рафаэлит считает, что у тебя жуткая совесть, Джон.
– Рафаэлит нахал.
– Да, но умный нахал. Ты и правда изменился: у тебя раньше не было этой морщинки между глазами, и челюсть стала очень уж мощная. Послушай, Джон, милый, будь мне другом, как говорится, и давай больше ни о чем не думать… Всегда с удовольствием проезжаю Уимблдонский луг – за него еще не взялись. Ты купил эту ферму?
– Почти.
– Хочешь, поедем через Робин-Хилл? Посмотрим на него сквозь деревья. Может, вдохновишься, напишешь поэму.
– Никогда больше не буду писать стихов. С этим покончено.
– Глупости, Джон. Тебя только нужно расшевелить. Правда, я хорошо веду машину? Ведь я только месяц как выучилась.
– Ты все хорошо делаешь, Флер.
– Говоришь, точно тебе это не нравится. Ты знаешь, что мы никогда с тобой не танцевали до этого вечера в Нетлфолде? Доведется ли еще когда-нибудь потанцевать?
– Вероятно, нет.
– Джон-оптимист! Ага, улыбнулся! Смотри-ка, церковь! Тебя тут крестили?
– Меня вообще не крестили.
– Ах да. Ведь это был период, когда к таким вещам относились серьезно. Меня, кажется, два раза мучили – и в католическую веру, и в англиканскую. Вот я и получилась не такая религиозная, как ты, Джон.
– Я? Я не религиозен.
– А по-моему, да. Во всяком случае, у тебя есть моральные устои.
– В самом деле?
– Джон, ты мне напоминаешь вывески на владениях американцев: «Стой!», «Гляди!», «Берегись!», «Не входи!». Ты, наверное, считаешь меня ужасно легкомысленной.