– Нет, Флер. Куда там! Ты имеешь понятие о прямой, соединяющей две точки.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Ты знаешь, чего хочешь.
– Это тебе рафаэлит сообщил?
– Нет, он только подтвердил мою мысль.
– Ах вот как? Не в меру болтлив этот молодой человек. Он развивал тебе свою теорию, что женщине нужна чужая душа, а мужчина довольствуется телом?
– Развивал.
– Он прав?
– Обидно с ним соглашаться, но, пожалуй, отчасти и прав.
– Ну так я тебе скажу, что теперь есть сколько угодно женщин, которые держат свою душу при себе и довольствуются чужими телами.
– Ты из их числа, Флер?
– Может быть, еще что спросишь? Вон Робин-Хилл!
Источник песен и сказаний о Форсайтах стоял среди деревьев, серый и важный; заходящее солнце косо освещало фасад, зеленые шторы были еще спущены.
Джон вздохнул:
– Хорошо мне здесь жилось.
– Пока не явилась я и не испортила все.
– Нет, это кощунство.
Флер дотронулась до его плеча:
– Ужасно мило с твоей стороны, Джон, голубчик. Ты всегда был милый, и я всегда буду любить тебя – совершенно невинно. Роща хороша. Гениальная мысль осенила Бога – создать лиственницы.
– Да, Холли говорит, что дедушка больше всего любил здесь рощу.
– Старый Джолион – тот, который не женился на своей возлюбленной, потому что у нее была чахотка?
– Этого я никогда не слышал. Но он был чудесный старик, мои родители его страшно любили.
– Я видела его карточки. Пожалуйста, не отрасти себе такого подбородка, Джон. У всех Форсайтов они такие. Подбородка Джун я просто боюсь.
– Джун редкий человек.
– Ой, Джон, до чего ты благороден!
– Это плохо?
– Просто придает всему невероятную серьезность в мире, который того не стоит. Нет, Лонгфелло можешь не цитировать. Ты, когда вернешься, скажешь Энн, что ехал со мной?
– А почему бы нет?
– Я и так доставляю ей неприятности, правда? Можешь не отвечать, Джон. Но, по-моему, это нехорошо с ее стороны. Мне так мало нужно, и твоя позиция так надежна.
– Надежна? – Флер показалось, будто он прикусил это слово, и минуту она была счастлива.
– Сейчас ты похож на львенка. У львят есть совесть? Рафаэлиту будет над чем поработать. И все-таки мне думается, не такая у тебя совесть, чтобы сказать Энн. Зачем ее расстраивать, если у нее природная склонность ко всяким волнениям? – По молчанию, бывшему ей ответом, она поняла, что сделала ошибку. На этот раз осечка, как говорят в детективных романах.
И через Эпсом и Ледерхед они проехали молча.
– Ты все так же любишь Англию, Джон?
– Больше.
– Что и говорить – страна замечательная.
– Ни за что не применил бы к ней это выражение – великая и прекрасная страна.
– Майкл говорит, что ее душа – трава.
– Да, и если у меня будет ферма, я до этой души доберусь.
– Не могу вообразить тебя настоящим фермером.
– Ты, верно, вообще не можешь вообразить меня чем-нибудь настоящим. Дилетант!
– Не говори гадостей. Просто у тебя, по-моему, слишком тонкая организация для фермера.
– Нет. Я хочу работать на земле – и буду.
– Это у тебя, наверно, атавизм, Джон. Первые Форсайты были фермерами. Мой отец хочет свезти меня посмотреть, где они жили.
– Ты ухватилась за эту мысль?
– Я не сентиментальна – ты разве это не понял? Интересно, ты хоть что-нибудь во мне понял? – И, склонившись над рулем, сказала тихо: – Ах, почему мы должны разговаривать в таком тоне!
– Я говорил, что ничего не выйдет.
– Нет, Джон, изредка я должна тебя видеть. Это не страшно. Время от времени я хочу и буду с тобой встречаться. Это мое право.
Слезы выступили у нее на глазах и медленно покатились по щекам. Джон дотронулся до ее руки:
– Флер! Не надо!
– Теперь я тебя высажу в Норт-Доркинге, и ты как раз поспеешь на пять сорок шесть. Вот мой дом. В следующий раз я тебе его непременно покажу. Я стараюсь быть умницей, Джон, и ты должен мне помочь… Ну, вот и приехали! До свидания, Джон, голубчик, и не расстраивай из-за меня Энн, умоляю!
Жесткое рукопожатие, и он ушел. Флер повернула прочь от станции и медленно поехала назад по дороге.
Она поставила машину в гараж и вошла в дом отдыха. Еще не кончилось время летних отпусков, и там отдыхали семь молодых женщин, умучившихся на службе у Петтера и Поплина и им подобных.
Они сидели за ужином, и до слуха Флер доносилось веселое жужжание. У этих девушек ничего нет, а у нее есть все, кроме того единственного, что ей больше всего нужно. Прислушиваясь к их говору и смеху, она на минуту устыдилась. Нет, она бы с ними не поменялась, а между тем ей казалось, что без этой одной вещи и жить нельзя. И пока она обходила дом, расставляла цветы, отдавала распоряжения на завтра, осматривала спальни, снизу долетал смех, веселый и безудержный, и будто дразнил ее.