– На сколько ты уезжаешь, папа?
– Вернусь на третий день. Туда меньше двухсот миль.
– Боюсь, что мой художник расстроится.
– Я и не думал, что это тебя соблазнит. Блеска ни малейшего. А я уже давно собирался. И погода стоит хорошая.
– Я уверена, что будет страшно интересно; ты ведь мне все потом расскажешь? А то с этими сеансами и с домом отдыха я сейчас очень занята.
– Так я буду ждать тебя в воскресенье. Твоя мать уехала в гости: только и знает, что играть в бридж, – и пробудет там до понедельника. Ты ведь знаешь, я всегда хочу тебя видеть, – добавил он просто.
И чтобы уйти от его взгляда, она встала.
– Сейчас, папа, я только сбегаю наверх переодеться. После этих собраний комитета я всегда чувствую, что нужно помыться. Не знаю почему.
– Пустая трата времени, – сказал Сомс. – Трущобы всегда будут. А все-таки занятие вам обоим.
– Да, Майкл наслаждается.
– Вот старый дурак этот сэр Тимоти! – И Сомс подошел к Фрагонару. – Ту картину Морланда я повесил. Маркиз – приятный старик. Я тебе, кажется, говорил, что оставлю свои картины государству? Тебе они не нужны. Когда-нибудь переедешь жить в этот Липпинг-холл. Там картины не ко двору. Предки, да оленьи рога, да лошади – вот там что. Да.
Тайная жизнь и Липпинг-холл? Пусть еще долго, долго этого не будет!
– О, папа, Барт никогда не умрет!
– Н-да! Что и говорить, живуч. Ну, беги к себе!
Смывая пудру и пудрясь опять, Флер думала: «Милый папа! Какое счастье, что он будет далеко».
Теперь, когда она окончательно решилась, было сравнительно легко обманывать и спокойно улыбаться свеженапудренным лицом над тарелками челсийского фарфора.
– Где ты думаешь повесить свой портрет, когда он будет готов? – заговорил Сомс.
– О, ведь он твой.
– Мой? Ну конечно. Но ты его повесь у себя. Майкл захочет.
Майкл – в неведении? Эта мысль ее больно кольнула. Что же, она будет с ним по-прежнему ласкова. К чему старомодная щепетильность?
– Спасибо. Думаю, что он захочет повесить его в гостиной. Как раз подойдет: серебро и золото – мой маскарадный костюм.
– Помню, – сказал Сомс, – что-то с колокольчиками.
– Эта часть картины, по-моему, очень хорошо вышла.
– Что? А лицо ему разве не удалось?
– Не знаю, мне как-то не очень нравится.
И правда, в тот день, после сеанса, она стала сомневаться. В лице появилось что-то жадное, словно рафаэлит почуял, как в ней крепнет решение.
– Если плохо выйдет, я не возьму, – сказал Сомс.
Флер улыбнулась. У рафаэлита найдется что сказать на это.
– О, я уверена, что будет хорошо. Собственным портретом никто, наверно, не бывает доволен.
– Не знаю, – сказал Сомс, – не пробовал.
– А следовало бы.
– Пустая трата времени! Он отослал портрет этой молодой женщины?
Флер не сморгнула.
– Жены Джона Форсайта? О да, уже давно.
Она ждала, что он скажет: «Ты с ними виделась это время?» – но он промолчал. И это смутило ее больше, чем смутил бы вопрос.
– Ко мне сегодня заходил твой кузен Вэл.
У Флер замерло сердце. Неужели говорили о ней?
– Его подпись подделали.
Какое счастье!
– Есть люди, абсолютно лишенные нравственных устоев, – продолжал Сомс. Она невольно вздернула белые плечи, но он не заметил. – Самая обыкновенная честность – куда она девалась, не знаю.
– Я сегодня слышала, папа, как лорд Шропшир говорил, что честность – лучшая политика, это просто пережиток викторианства.
– Хоть он и старше меня на десять лет, не понимаю, с чего он это взял. Все теперь вывернуто наизнанку.
– Но если это лучшая политика, значит особой добродетелью это никогда и не было, так ведь?
Сомс резко взглянул на ее улыбающееся лицо.
– Почему?
– Ой, не знаю! Куропатки из Липпинг-холла, папа.
Сомс потянул носом.
– Мало повисели. Ножки куропатки должны быть куда сочней.
– Да, я говорила кухарке, но у нее свой взгляд на вещи.
– А в хлебном соусе должно быть чуть больше лука. Викторианство, подумаешь! Он, верно, и меня назвал бы викторианцем!
– А разве это не так, папа? Ты сорок шесть лет при ней прожил.
– Прожил двадцать пять без нее и еще проживу.
– Долго, долго проживешь, – мягко сказала Флер.
– Ну, это вряд ли.
– Нет, непременно! Но я рада, что ты не считаешь себя викторианцем. Я их не люблю: слишком много на себя надевали.
– Не скажи.
– Во всяком случае, завтра ты будешь в царствовании Георга.
– Да, – сказал Сомс. – Там, говорят, есть кладбище. Кстати, я купил место на нашем кладбище, в углу. Чего еще искать лучшего? Твоя мать, верно, захочет, чтобы ее отвезли хоронить во Францию.
– Кокер, налейте мистеру Форсайту хереса.