– Мне лучшего и не нужно, только пусть будет выгодно.
– Ты поэтому и тянешь, Джон?
– А почему бы еще?
– Мне казалось… может, ты в душе боишься опять прочно осесть? Но ведь ты глава семьи, Джон, тебе нужно осесть.
– Глава семьи!
– Да, единственный сын единственного сына старшего сына – и так до самого первого Джолиона.
– Хорош глава! – горько вымолвил Джон.
– Да, хорошая голова. – И Холли быстро встала, наклонилась и поцеловала его в макушку.
– Спокойной ночи! Не засиживайся! Энн что-то невеселая.
Джон погасил лампу и остался сидеть, сгорбившись, в кресле у камина. Глава семьи! Достойно он ведет себя! А если… Ха! Вот это и правда будет весело! Что сказал бы на это старик, чей портрет он разглядывал вчера вечером? Ох какая путаница! Ведь в глубине души он знал, что Энн ему больше товарищ, что с ней, а не с Флер, он может жить и работать и обрести себя. Безумие, мимолетное безумие нахлынуло на него из прошлого: прошлое и ее воля стремились забрать и удержать его! Он встал и раздвинул занавески. Там, между двумя вязами, светила луна, загадочная и всесильная, и в свете ее все словно уплывало вверх, на гребень холмов. Красота какая, тишина! Он распахнул стеклянную дверь и вышел; как темная жидкость, разлитая по побелевшей траве, резная тень вяза почти доходила до его ног. Наверху светилось окно их комнаты. Довольно трусить, надо идти. Он не был с ней вдвоем с тех пор, как… Если бы только знать наверное, как поступить. И тут он понял, что ошибся, поддавшись внезапному желанию убежать от Флер, надо было остаться и тут же все выяснить. А между тем кто в его положении мог бы поступить разумно и здраво? Он сделал шаг назад к двери и замер на месте. Между лунным светом и отсветом камина стояла Энн. Тоненькая, в плотно запахнутом легком халатике, она искала его глазами. Джон закрыл дверь и задернул занавеску.
– Прости, родная, не простудись, меня лунный свет выманил.
Она проскользнула к дальнему концу камина и остановилась, не сводя с него глаз.
– Джон, у меня будет ребенок.
– Что?
– Да. В прошлом месяце я тебе не сказала, потому что не была уверена.
– Энн!
Она подняла руку:
– Подожди минутку!
Джон стиснул спинку стула, поскольку знал, что она сейчас скажет.
– Что-то произошло между тобой и Флер.
Затаив дыхание, Джон смотрел ей в глаза: темные, испуганные, немигающие, они отвечали на его взгляд.
– Все произошло, да?
Джон опустил голову.
– Вчера? Не объясняй, не оправдывай ни себя, ни ее. Только – что же теперь будет?
Не поднимая головы, Джон ответил:
– Это зависит от тебя.
– От меня?
– После того, что ты только что сказала. Ах, Энн, почему ты не сказала мне раньше?
– Да, я опоздала.
Он понял, что она хотела сказать: это приберегалось, как средство защиты. И, чувствуя, что ему нет прощения, он проговорил:
– Прости меня, Энн, прости!
– О, Джон, я не знаю.
– Клянусь, что больше ее не увижу.
Теперь он поднял глаза и увидел, что она опустилась на колени перед огнем, тянется к нему рукой, словно озябла. Он упал на колени с нею рядом.
– По-моему, – сказал он, – любовь самое жестокое, что есть на свете.
– Да.
Она закрыла лицо рукой. И бесконечно долго, казалось, он стоял на коленях, ожидая движения, знака, слова. Наконец она опустила руку.
– Ничего. Прошло. Только подожди целовать меня.
X
Горькое яблоко
Утром, за повседневными делами, Флер ожила. Стоя под лучами солнца среди мальв и подсолнухов сада при доме отдыха, она с лихорадочной энергией переживала прошлое и будущее. Понятно, что Джон растерялся. Она взяла его с бою. Он старинного склада, болезненно-честный, не может легко смотреть на вещи, но раз уж согрешил против совести, поймет, что случившееся важнее всего, что может еще случиться. Важен только первый шаг! Они всегда принадлежали друг другу. Ее совесть не мучает; что же ему страдать, когда его смятение уляжется? Может, и лучше, что он убежал от нее: сам увидит безвыходность своего положения. Пережитое волнение ничуть не поколебало ее планов. Джон теперь завоеван, их тайны не выдаст, если не получит на то ее разрешения. Ему ничего не остается, кроме как пойти на единственно возможное – на тайную связь. Измена налицо, а один раз или много – не все ли равно? Но взамен за потерю самоуважения она даст ему всю свою любовь, все силы своего ума. Она выведет его в люди. Несмотря на эту американскую малышку, он должен добиться успеха в своем хозяйстве, стать видным человеком в графстве, а может, и во всей стране. Она будет сама осмотрительность ради него и себя, ради Майкла, и Кита, и отца.