– Хорошая лошадь, – сказал он, указывая на самую большую.
– Ага. Мы и зовем ее Лев – здорово тянет. Хоп!
Машина выбралась на ровное место, и лошадей отвязали. Сомс подошел к фермеру, который говорил «хоп».
– Вы с ближайшей фермы?
– Да.
– Это ваше поле?
– Арендованное.
– Как вы его зовете?
– Зовем? Большое поле.
– На десятинной карте оно помечено «Большой Форсайт». Вам эта фамилия знакома?
– Форсит? Их никого не осталось. Моя бабка была Форсит.
– В самом деле? – спросил Сомс, и опять в нем что-то дрогнуло.
– Ага, – сказал фермер.
Сомс взял себя в руки.
– А ваша как фамилия, разрешите спросить?
– Бир.
Сомс долго глядел на него, потом достал бумажник.
– Разрешите – за лошадей и за труды.
Он протянул фунтовую бумажку, но фермер покачал головой:
– Не надо. Какой там труд. Нам не впервой на эту гору машины втаскивать.
– Не могу же я даром принять услугу, – возразил Сомс. – Уж пожалуйста!
– Ну что же, – очень благодарен, – сказал фермер и взял деньги. – Хоп!
Лошади налегке двинулись вперед, люди и собаки пошли следом. Сомс сел в машину, развернул пакет с сандвичами и стал закусывать.
– Поезжайте опять к дому священника, да потише. – И за едой дивился, почему его так взволновало открытие, что кровь его предков течет в жилах этого деревенского парня по фамилии Бир.
К домику священника он попал в два часа, и тот вышел к нему с полным ртом.
– Записей нашлось много, мистер Форсайт: это имя попадается с самого начала книги. Составить полный список удастся не так-то скоро. Этот Джолион родился, по-видимому, в тысяча семьсот десятом году, сын Джолиона и Мэри; в тысяча семьсот пятьдесят седьмом году не заплатил десятинную подать. Был еще Джолион, рождения тысяча шестьсот восьмидесятого года – очевидно, его отец: тот с тысяча семьсот пятнадцатого года был церковным старостой; прозывали его «Фермер с Большого поля», женился на Бир.
Сомс задумчиво взглянул на него и полез за бумажником.
– Бир? Вот и фермер тут один так же назвался. Говорит, что его бабка была Форсайт и что после нее их здесь не осталось. Может, вы заодно пришлете мне записи семьи Бир, все вместе за семь гиней?
– О, вполне достаточно и шести.
– Нет, пусть будет семь. Моя карточка у вас есть. Камень я видел. Местность здоровая, отовсюду далеко. – Он выложил на стол семь гиней и опять уловил радость в глазах священника. – А теперь мне пора домой в Лондон. До свидания!
– До свидания, мистер Форсайт. Непременно пришлю вам все, что сумею найти.
Сомс пожал ему руку и вышел – с уверенностью, что корни его будут выкорчеваны добросовестно: как-никак священник.
– Поезжайте, – сказал он Ригзу. – Успеем сделать больше половины обратного пути.
И, откинувшись на спинку машины, порядком усталый, он дал волю мыслям. «Большой Форсайт»! А хорошо, что он собрался сюда съездить.
XII
Долгая дорога
Сомс переночевал в Уинчестере, о котором часто слышал, хотя никогда там не бывал. Здесь учились Монты, поэтому он не хотел, чтобы сюда отдали Кита. Лучше бы в Молборо, где он сам учился, или в Харроу – в одну из школ, которые участвуют в состязаниях на стадионе Лорда, но только не Итон, где учился молодой Джолион. А впрочем, не дожить ему до тех времен, когда Кит будет играть в крикет, так что оно, пожалуй, и безразлично.
«Город старый, – решил он. – К тому же соборы – вещь стоящая». И после завтрака он направился к собору. У алтаря было оживление – по-видимому, шла спевка хора. Он вошел, неслышно ступая в башмаках на резиновой подошве, надетых на случай сырости, и присел на кончик скамьи. Задрав подбородок, он рассматривал своды и витражи. Темновато здесь, но разукрашено богато, как рождественский пудинг. В этих старинных зданиях испытываешь особенное чувство. Вот и в соборе Святого Павла всегда так бывает. Хоть в чем-то нужно найти логичность стремлений. До известного предела: дальше начинается непонятное. Вот стоит эдакая громада, в своем роде совершенство, а потом землетрясение или налет цеппелинов – и все идет прахом! Как подумаешь – нет постоянства ни в чем, даже в лучших образцах красоты и человеческого гения. То же и в природе! Цветет земля, как сад, а глядь – наступает ледниковый период. Логика есть, но каждый раз новая. Поэтому-то ему и казалось очень маловероятным, что он будет жить после смерти. Он где-то читал – только не в «Таймс», – что жизнь есть одухотворенная форма и что, когда форма нарушена, она уже не одухотворена. Смерть нарушает форму – на том, очевидно, все и кончается… Одно верно – не любят люди умирать: всячески стараются обойти смерть, пускаются на лесть, на уловки. Дурачье! И Сомс опустил подбородок. Впереди, в алтаре, зажгли свечи, еле заметные при свете дня. Скоро их погасят. Вот и опять – все и вся рано или поздно погаснет. И нечего пытаться отрицать это. На днях он читал, и тоже не в «Таймс», что конец света наступит в 1928 году, когда Земля окажется между Луной и Солнцем, что якобы это было предсказано во времена пирамид, – вообще какая-то научная ерунда. А если и правда – ему не жалко. Особенно удачным это предприятие никогда не было, а если одним махом с ним покончить, то ничего и не останется. Смерть чем плоха? Уходишь, а то, что любил, остается. Да стоит только жизни прекратиться, как она снова возникнет в каком-нибудь другом образе. Потому, наверно, ее и называют «… и жизнь бесконечная. Аминь». А, запели! Иногда он жалел, что не наделен музыкальным слухом. Но он и так понял, что поют хорошо. Голоса мальчиков! Псалмы, и слова он помнит. Забавно! Пятьдесят лет, как он перестал ходить в церковь, а помнит, точно это вчера было. «Ты послал источники в долины: между горами текут воды». «Поят всех полевых зверей; дикие ослы утоляют жажду свою». «При них обитают птицы небесные; из среды ветвей издают голос». Певчие бросали друг другу стих за стихом, точно мяч. Звучит живо, и язык хороший, крепкий. «Это море великое и пространное, там пресмыкающиеся, которым нет числа, животные малые с большими». «Там плавают корабли, там этот Левиафан, которого ты сотворил играть в нем». Левиафан! Помнится, ему нравилось это слово. «Выходит человек на дело свое и на работу свою до вечера». Да, выходит, конечно, но занимается ли делом, работой – это в наши дни еще вопрос. «Буду петь Господу во всю жизнь мою, буду петь Богу моему доколе есмь». Так ли? Сомнительно что-то. «Благослови, душа моя, Господа!» Пение смолкло, и Сомс опять поднял подбородок. Он сидел тихо-тихо, не думая, словно растворившись в сумраке высоких сводов. Он испытывал новое, отнюдь не тягостное ощущение. Точно сидишь в украшенной драгоценными камнями, надушенной шкатулке. Пусть мир снаружи гудит, и ревет, и смердит: пошлый, режущий слух, показной и ребячливый, дешевый и гадкий – сплошной джаз и жаргон, – сюда не доходят ни звуки его, ни краски, ни запахи. Эту объемистую шкатулку построили за много веков до того, как началась индустриализация мира; она ничего общего не имеет с современностью. Здесь говорят и поют на классическом английском языке, чуть пахнет стариной и ладаном, и все вокруг красиво. Он отдыхал, словно обрел наконец пристанище.