Остановился он скоро. Сомс остался сидеть в машине, лениво разглядывая вывеску «Красный лев». «Красные львы», «Ангелы» и «Белые кони», – ничто их не берет. Чего доброго, в Англии скоро попытаются ввести «сухой закон», но этот номер не пройдет – экстравагантная выдумка! Нельзя заставить людей повзрослеть, обращаясь с ними как с детьми: они и так слишком ребячливы. Взять хоть стачку горняков, которая все тянется и тянется, – чистое ребячество, всем во вред, а пользы никому! Дурачье! Размышлять о глупости своих сограждан было отдыхом для Сомса перед лицом будущего, грозившего катастрофой. Ибо разве не катастрофа, что в таком состоянии Флер катает этого молодого человека в своем автомобиле? Чего мешкает этот Ригз? Он вышел из машины и стал ходить взад и вперед. Впрочем, и доехав до места, он вряд ли что сможет сделать. Сколько ни люби человека, как ни тревожься о нем – ты бессилен: может быть, тем бессильнее, чем сильнее любовь. Но мнение свое он должен высказать, если только представится случай. Нельзя дать ей скатиться в пропасть и не протянуть руку.
Солнце светило ему прямо в лицо, он поднял голову, прищурившись, словно благодарный за тепло. Близкий конец света, конечно, вздор, но лучше бы уж он настал, пока его самого горе не свело в могилу. Ему были до отвращения ясны размеры надвинувшегося несчастья. Если Флер сбежит, у него не останется ничего на свете: ведь Кита заберут Монты. Придется доживать жизнь среди картин и коров, теперь абсолютно ненужных. «Не допущу, – подумал он. – Если еще не поздно, не допущу». Да, но как помешать? И, ясно видя никчемность своего решения, он пошел назад к машине. Ригз был на месте, курил папиросу.
– Едем, – сказал Сомс, – поживее!
Он приехал в три часа и узнал, что Флер уехала на машине в десять. Уже то, что она здесь ночевала, было огромным облегчением. И он сейчас же стал звонить по междугородному телефону. Тревога вспыхнула снова. Дома ее не было, у Джун тоже. Где же она, если не с этим молодым человеком? Но она ничего не взяла с собой – это он установил, и это придало ему сил выпить чаю и ждать. Он уже в четвертый раз вышел на дорогу, когда наконец увидел, что она идет к нему.
Выражение ее лица – голодное, жесткое, лихорадочное – произвело на Сомса смешанное впечатление: сердце его заныло и тут же подпрыгнуло от радости. Не торжествующую страсть выражало это лицо! Оно было трагически несчастно, иссушено, искажено. Словно все черты обострились с тех пор, как он в последний раз ее видел. И, повинуясь инстинкту, он ничего не сказал и подставил ей лицо для поцелуя. Губы ее были сухие и жесткие.
– Так ты приехал, – сказала она.
– Да, и хочу, чтобы ты поехала со мной прямо в «Шелтер», как только выпьешь чаю. Ригз уберет твою машину.
Она пожала плечами и прошла мимо него в дом. Ему показалось, что ей все равно, что он в ней видит, что думает о ней. Это было так несвойственно ей, что он растерялся. Что же она, попыталась и обожглась? Это было бы слишком хорошо. Он стал рыться в памяти, вызвал ее образ, каким видел его шесть лет назад, когда привез ей весть о поражении. Да! Но в то время она была так молода, такое круглое у нее было лицо – непохожее на это жесткое, заострившееся, опаленное лицо, от которого ему делалось страшно. Увезти ее к Киту, увезти поскорее! И, послушный инстинкту, выручавшему его, лишь когда речь шла о Флер, он вызвал Ригза, велел ему поднять верх машины и подавать.
Флер была наверху, в своей комнате. Спустя несколько времени Сомс послал сказать ей, что машина ждет. Скоро она пришла: с густо напудренным лицом и накрашенными губами, – и опять Сомса ужаснула эта белая маска, и красная полоска сжатых губ, и живые, измученные глаза. И опять он ничего не сказал и достал карту.
– Заедет он куда не надо, если не сидеть с ним рядом. Дорога путаная.
Он сел к шоферу. Говорить она не может, а смотреть на ее лицо у него не было сил. Они покатили. Бесконечно долгим показался ему путь. Только раз или два он оглянулся на нее: она сидела как мертвая, белая и неподвижная. И два чувства – облегчение и жалость – продолжали бороться в его сердце. Ясно, что это конец, – она сделала ход и проиграла! Как, где, когда – этого ему никогда не узнать, но проиграла! Бедняжка! Не виновата она, что любила этого мальчика, не могла забыть; не более виновата, чем был он сам, когда любил его мать. Не вина, а громадное несчастье! Словно сжатыми накрашенными губами бледной женщины, сидящей позади него на подушках машины, пела свою предсмертную лебединую песню страсть, рожденная сорок шесть лет назад от роковой встречи в борнмутской гостиной и перешедшая к дочери с его кровью.
«Благослови, душа моя, Господа!» Гм! Легко сказать! Они ехали по мосту в Стэйнсе – теперь Ригз не собьется. Когда они приедут домой, как вдохнуть жизнь в ее лицо? Слава богу, мать ее в отъезде! Конечно, поможет Кит. И может быть, ее старая собака. И все же, как ни утомили его три долгих последних дня, Сомс с ужасом ждал минуты, когда машина остановится. Для нее, может быть, лучше было бы ехать и ехать. Да и для всех, пожалуй. Уйти от чего-то, что с самой войны преследовало неотступно, ехать все дальше! Когда желанное не дается в руки и не отпускает – ехать и ехать, чтобы заглушить боль. Покорность судьбе, как и живопись, утраченное искусство – так думалось Сомсу, когда они проезжали кладбище, где со временем он предполагал упокоиться.