– Трудно сказать, когда речь идет о прощении. И еще я хотел поговорить с ним о его стальных акциях: они могли бы давать больше. Но, видно, ничего не поделаешь. Счастье, что ваш батюшка до этого не дожил! Ох и убивался бы мистер Джемс! Не та уже будет жизнь, если мистер Сомс…
Она поднесла руку к губам и отвернулась. Вся светскость слетела с ее отяжелевшей фигуры. В сильном волнении Грэдмен двинулся прочь.
– Я не буду раздеваться, на случай если окажусь нужным. У меня все с собой. Спокойной вам ночи!
Он поднялся по лестнице, на цыпочках прошел мимо двери Сомса и, войдя в свою комнату, зажег свет. Огурцы убрали; постель его была приготовлена на ночь, байковый халат вынут из чемодана. Сколько внимания! И он опустился на колени и стал молиться вполголоса, меняя положенные слова, и закончил так: «И за мистера Сомса, Господи, прими душу его и тело. Остави ему прегрешения его и избави его от жестокосердия и греха, прежде чем уйти ему из мира, и да будет он как агнец невинный, и да обретет милосердие твое. Твой верный слуга. Аминь». Кончив, он еще постоял на коленях на непривычно мягком ковре, вдыхая знакомый запах байки и минувших времен. Он встал успокоенный, снял башмаки – на шнурках, с квадратными носками – и старый сюртук, надел егеровскую фуфайку, затворил окно, потом взял с кровати пуховое одеяло, накрыл лысую голову огромным носовым платком и, потушив свет, уселся в кресло, прикрывшись одеялом.
Ну и тишина здесь после Лондона, прямо собственные мысли слышишь! Почему-то вспомнились ему первые юбилейные торжества королевы Виктории, когда он был сорокалетним юнцом и мистер Джемс подарил им с миссис Грэдмен по билету. Они все решительно видели (места были первый сорт): – гвардию и шествие, кареты, лошадей, королеву и августейшую семью. Прекрасный летний день – настоящее было лето, не то что теперь. И все шло так, точно никогда не изменится; и трехпроцентная рента, сколько помнится, котировалась почти по паритету; и все ходили в церковь. А в том же самом году, чуть попозже, с мистером Сомсом стряслось первое несчастье. И еще воспоминание. Почему это сегодня вспомнилось, когда мистер Сомс лежит, как… Кажется, это случилось вскоре же после юбилея. Он понес какую-то срочную бумагу на дом к мистеру Сомсу на Монпелье-сквер, его провели в столовую, и он услышал, что кто-то поет и играет на фортепьянах. Он приотворил дверь, чтобы было слышнее. Э, да он и слова еще помнит! Было там «лежа в траве», «слабею, умираю», «ароматы полей», что-то «к твоей щеке» и что-то «бледное». Вот видите ли. И вдруг дверь отворилась, и вот она – миссис Ирэн, и платье на ней – ах!
«Вы ждете мистера Форсайта? Может быть, зайдете выпить чаю?» И он зашел и выпил чаю, сидя на краешке стула, золоченого и такого легкого, что казалось, вот-вот сломается. А она-то на диване, в этом своем платье, наливает чай и говорит: «Так вы, оказывается, любите музыку, мистер Грэдмен?»
Мягко так, и глаза мягкие, темные, а волосы – не рыжие и не то чтобы золотые – вроде сухой лист, а? – красивая, молодая, а лицо печальное и такое ласковое. Он часто думал о ней – и сейчас помнит прекрасно. А потом вошел мистер Сомс, и лицо у нее сразу закрылось – как книжка. Почему-то именно сегодня вспомнилось… Ой-ой-ой!.. Вот когда стало темно и тихо! Бедная его дочка, из-за которой все это вышло! Только бы ей уснуть! Д-да! А что сказала бы миссис Грэдмен, если б увидела, как он сидит ночью в кресле и даже зубы не вынул. Ведь она никогда не видела мистера Сомса и семейства не видела. Но какая тишина! И медленно, но верно рот старого Грэдмена раскрылся, и тишина была нарушена.
За окном вставала луна, полная, сияющая; притихшая в полумраке природа распадалась на очертания и тени, и ухали совы, и где-то вдалеке лаяла собака; и каждый цветок в саду ожил, включился в неподвижный ночной хоровод; и на каждом сухом листе, который уносила светящаяся река, играл лунный луч; а на берегу стояли деревья, спокойные, четкие, озаренные луной, – спокойные, как небо, ибо ни одно дуновение не шевелило их.
XV
Сомс уходит
В Сомсе чуть теплилась жизнь. Ждали две ночи и два дня, смотрели на неподвижную забинтованную голову. Приглашенные специалисты вынесли приговор: «Оперировать бесполезно», – и уехали. Наблюдение взял на себя доктор, который когда-то присутствовал при рождении Флер. Хотя Сомс так и не простил «этому типу» тревоги, причиненной им в связи с этим событием, все же «тип» не отстал и лечил всю семью. Он оставил инструкции – следить за глазами больного; при первом признаке сознания за ним должны были послать.
Майкл, видя, что к Флер подходить безнадежно, целиком посвятил себя Киту: гулял и играл с ним, старался, чтобы ребенок ничего не заметил. Он не ходил навещать неподвижное тело – не от безразличия, а потому, что чувствовал себя там лишним. Он унес из галереи все оставшиеся в ней картины, убрал вместе с теми, которые Сомс успел выбросить из окна, и аккуратно переписал. В огне погибло одиннадцать картин из восьмидесяти четырех.