Подходя к Саут-сквер, он налетел на какого-то молодого человека: повернув голову, тот как будто смотрел кому-то вслед. Сомс остановился, не зная, извиниться ли ему или ждать извинений.
Молодой человек отрывисто бросил: «Виноват, сэр!» – и прошел дальше – смуглый, стройный человек; и какой голодный взгляд – только, видно, голод не тот, что связан с желудком. Буркнув: «Ничего», – Сомс тоже прошел дальше и позвонил у двери дочери. Она сама ему открыла. На ней была шапочка и меховая шубка: значит, только что пришла. Сомс вспомнил молодого человека. Может быть, он провожал Флер? Какое у нее прелестное лицо! Обязательно надо с ней поговорить. Если только она начнет бегать…
Однако он отложил разговор до вечера, когда собирался уже проститься с ней на ночь. Майкл ушел на собрание, где выступал кандидат лейбористской партии, – как будто не мог придумать ничего лучшего!
– Ты уже два года замужем, дитя мое, и, я полагаю, пора бы подумать о будущем. О детях говорят много всякой ерунды. Дело обстоит гораздо проще. Надеюсь, ты понимаешь это?
Флер сидела, откинувшись на диванные подушки, покачивая ногой. Ее глаза стали чуть беспокойнее, но щеки даже не порозовели.
– Конечно, – проговорила она, – но зачем спешить, папа?
– Ну, не знаю, – проворчал Сомс. – У французов и у нашей королевской фамилии есть хорошее обыкновение отделываться от этого пораньше. Мало ли что может случиться – лучше обезопасить себя. Ты очень привлекательна, дитя мое, и мне бы не хотелось, чтобы ты так разбрасывалась. У тебя столько всяких друзей!
– Да, – сказала Флер.
– Ведь ты ладишь с Майклом, правда?
– О, конечно!
– Ну так чего же ждать? Помни, что твой сын будет этим, как его там…
В этих словах, несомненно, была уступка: он инстинктивно не любил всякие титулы и звания.
– А может, будет не сын? – сказала Флер.
– В твои годы это легкопоправимо.
– Ну, папа, я совсем не хочу много детей: одного, может быть, двух.
– Да, – сказал Сомс, – но я-то, пожалуй, предпочел бы внучку вроде… ну, вроде тебя например.
Ее глаза смягчились, она перевела взгляд с его лица на кончик своей ноги, на собаку, обвела глазами комнату.
– Не знаю… страшно связывает… как будто сама себе роешь могилу.
– Ну, я бы нe сказал, что это так страшно, – попытался возразить Сомс.
– И ни один мужчина не скажет, папочка.
– Твоя мать без тебя не могла бы жить, – сказал он, но тут же вспомнил, как ее мать чуть не погибла из-за нее и как все могло бы сорваться, если бы не он, и молча погрузился в созерцание беспокойной туфли Флер. – Что же, – сказал он наконец, – я считал, что нужно поговорить об этом. Я… я хочу, чтобы ты была совершенно счастлива.
Флер встала и поцеловала его в лоб.
– Я знаю, папочка, что эгоистка и свинья, но подумаю об этом. Я… я даже уже думала, по правде сказать.
– Вот это правильно, – сказал Сомс. – Это правильно! У тебя светлая головка – для меня это большое утешение. Спокойной ночи, милая.
И он пошел спать. Если был в чем-нибудь смысл, то только в продолжении своего рода, хотя и это стояло под вопросом. «Не знаю, – подумал он, – может, стоило ее спросить, не был ли этот молодой человек… но лучше оставить молодежь в покое!» По правде говоря, он их не понимал. Его глаза остановились на бумажном пакетике с этими штуками, которые он купил. Он вынул их из кармана пальто, чтоб от них отвязаться, – но как? В огонь – нельзя, будет скверно пахнуть. Он остановился у туалетного столика, взял одну из пленок и посмотрел на нее. Господи помилуй! И вдруг, вытерев мундштучок носовым платком, стал надувать шар. Он дул, пока не устали щеки, и потом, зажав отверстие, взял кусочек нитки и завязал шар. Поддал его рукой, тот полетел – красный, нелепый – и сел на его постель. Гм! Он взял второй шар и тоже надул. Красный и зеленый! Фу ты! Если кто-нибудь войдет и увидит! Он открыл окно, выгнал оба шара в ночную темень и захлопнул окно. Пусть летают там, в темноте! Нервная усмешка искривила его губы. Утром люди их увидят. Ну что ж! Куда же еще девать такие штуки?