– Я думала, что это такая верная вещь, Сомс, – жаловалась она, – ведь так неприятно терять на акциях!
Он отрезал беспощадно:
– Если не продашь, потеряешь больше.
И она послушалась. Если семьи Роджера и Николаса, которые по его совету тоже накупили акций, не продали их – пусть пеняют на себя! Он просил Уинифрид предупредить их. У него самого были только его вступительные акции, и потеря была бы незначительная, так как его директорский оклад вполне компенсировал ее. Личная заинтересованность роли не играла – его просто мучило сознание, что тут замешаны иностранцы и что его непогрешимость поставлена под вопрос.
Рождество он провел спокойно в Мейплдареме. Он ненавидел Рождество и праздновал его только потому, что жена его была француженка и ее национальным праздником был Новый год. Нечего потакать всяким иностранным обычаям. Но праздновать Рождество без детей! Ему вспомнились зеленая хвоя и хлопушки в доме на Парк-лейн, его детство, семейные вечера. Как он злился, когда получал что-нибудь символическое – кольцо или наперсток – вместо шиллинга! Санта-Клауса на Парк-лейн не признавали отчасти потому, что дети давно раскусили старика, отчасти потому, что это было слишком несовременно. Эмили, его мать, не допустила бы этого. Да, кстати: этот Уильям Голдинг, ингерер, до того запутал этих людей в Геральдическом управлении, что Сомс прекратил дальнейшие расследования: нечего давать им тратить его деньги на сентиментальную прихоть, которая никаких материальных выгод не сулит. Этот узколобый Старый Монт хвастает своими предками – тем больше оснований не заводить себе предков, чтобы нечем было хвастать. И Форсайты и Голдинги – хорошие коренные английские семьи, а больше ничего не требуется. А если во Флер и ее ребенке, если только у нее будет ребенок, есть примесь французской крови – что ж, теперь делу не поможешь.
В отношении внука Сомс был осведомлен не больше, чем в октябре. Флер провела Рождество у Монтов, но обещала скоро приехать к нему. Надо будет заставить мать расспросить ее.
Погода стояла удивительно мягкая. Сомс даже выехал как-то на лодке поудить рыбу. В теплом пальто он стоял с удочкой, ожидая окуней или плотвы покрупнее, но выудил только пескаря – никому не нужного, даже прислуга их нынче не ест. Его серые глаза задумчиво смотрели на серую воду под серым небом, и он мысленно следил за падением марки. Она упала катастрофически одиннадцатого января, когда французы заняли Рур. За завтраком он сказал Аннет:
– Что выделывают твои соотечественники! Посмотри, как упала марка!
– Какое мне дело до марки? – возразила она, наливая себе кофе. – Мне нужно, чтобы они не смели больше нападать на мою родину. Я надеюсь, что они испытают хоть часть тех страданий, которые испытали мы.
– Ты? – удивился Сомс. – Ты-то никаких страданий не испытала.
Аннет поднесла руку к тому месту, где должно было находиться ее сердце, в чем Сомс иногда сомневался, и проговорила:
– Я испытывала страдания тут.
– Что-то не замечал. Никогда ты не сидела без масла. Что же, по-твоему, будет с Европой в ближайшие тридцать лет? Что будет с британской торговлей?
– Мы, французы, смотрим дальше своего носа, – горячо возразила Аннет. – Мы знаем, что побежденных нужно действительно подчинить себе, иначе они начнут мстить. Вы, англичане, такие тряпки!
– Тряпки? – повторил Сомс. – Говоришь как ребенок. Разве мы могли бы занять такое положение в мире, если бы были тряпками?
– Это от вашего себялюбия. Вы холодны и себялюбивы.
– Холодны, себялюбивы – и тряпки! Нет, это не подходит. Поищи другое определение.
– Ваша тряпичность – в вашем образе мыслей, в ваших разговорах, но ваш инстинкт обеспечивает вам успех, а вы, англичане, инстинктивно холодны и эгоистичны, Сомс. Вы все – помесь лицемерия, глупости и эгоизма.
Сомс взял немного варенья.
– Так. Ну а французы? Циничны, скупы, мстительны. Немцы сентиментальны, упрямы и грубы. Обругать другого всякий может. Лучше держаться друг от друга подальше. А вы, французы, никогда этого не делаете.
Статная фигура Аннет надменно выпрямилась.
– Когда связан с человеком так, как я связана с тобой, Сомс, или как мы, французы, связаны с немцами, надо быть или хозяином, или подчиненным.
Сомс перестал мазать хлеб.
– А ты себя считаешь хозяином в этом доме?
– Да, Сомс.
– Ах так! Можешь завтра же уезжать во Францию.
Брови Аннет иронически поднялись.
– Нет, друг мой, я, пожалуй, подожду, ты все еще слишком молод.
Но Сомс уже пожалел о своем замечании – в свои годы он совсем не хотел таких передряг – и сказал более спокойно: