Но разве это действительно возможно, даже если всякая жалость – чепуха? Как быть безупречной по отношению к Майклу, когда малейшая оплошность может выдать ее безупречное отношение к Уилфриду; как быть безупречной с Уилфридом, если ее отношение к Майклу всегда будет для того ножом в сердце? И если… если ее сомнения станут реальностью, как быть безупречной матерью этой реальности, если она будет мучить двоих или лгать им как последняя… «Нет, все это совсем не так просто, – подумала Флер. – Вот если бы я была совсем француженкой…»
Дверь отворилась – она даже вздрогнула. В комнату вошел тот, благодаря которому она была «не совсем» француженкой. У него был очень хмурый вид – как будто он слишком много думал последнее время. Он поцеловал ее и угрюмо сел к камину.
– Ты останешься ночевать, папа?
– Если можно, – проворчал Сомс, – у меня дела.
– Неприятности, милый?
Сомс резко обернулся к ней:
– Неприятности? Почему ты решила, что у меня неприятности?
– Просто показалось, что у тебя вид такой.
Сомс буркнул:
– Этот Рур! Я тебе принес картину. Китайская!
– Неужели! Чудесно!
– Ничего чудесного. Просто обезьяна ест апельсин.
– Но это замечательно! Где она? В холле?
Сомс кивнул.
Развернув картину, Флер внесла ее в комнату и, прислонив к зеленому дивану, отошла и стала рассматривать. Она сразу оценила большую белую обезьяну с беспокойными карими глазами, как будто внезапно потерявшую всякий интерес к апельсину, который она сжимала лапой, серый фон, разбросанную кругом кожуру – яркие пятна среди мрачных тонов.
– Но, папа, ведь это просто шедевр. Я уверена, что это какая-то очень знаменитая школа.
– Не знаю, – сказал Сомс. – Надо будет посмотреть китайцев.
– Но зачем ты мне ее даришь? Она, наверно, стоит уйму денег. Тебе бы нужно взять ее в свою коллекцию.
– Они даже цены ей не знали, – сказал Сомс, и слабая улыбка осветила его лицо. – Я за нее заплатил три сотни. Тут она будет в большей сохранности.
– Конечно, она будет тут в сохранности. Только почему – в большей?
Сомс обернулся к картине:
– Не знаю, может случиться всякое из-за всего этого.
– Из-за чего, милый?
– Старый Монт сегодня не придет?
– Нет, он еще в Липпинг-холле.
– А впрочем, и не стоит – он не поможет.
Флер сжала его руку.
– Расскажи, в чем дело?
У Сомса даже дрогнуло сердце. Только подумать – ей интересно, что его беспокоит! Но чувство приличия и нежелание выдать свое беспокойство удержали его от ответа.
– Ты все равно не поймешь, – сказал он. – Где ты ее повесишь?
– Вероятно, вон там. Но надо подождать Майкла.
– Я только что видел его у твоей тетки, – проворчал Сомс. – Это он так ходит на службу?
«Может быть, он просто возвращался в издательство, – подумала Флер. – Ведь Корк-стрит более или менее по пути. Может быть, он проходил мимо, вспомнил об Уилфриде, захотел его повидать насчет книг».
– А вот и Тинг. Здравствуй, малыш!
Китайский песик появился, словно подосланный судьбой, и, увидев Сомса, вдруг сел против него, задрав нос и блестя глазами. «Выражение вашего лица мне нравится, – как будто говорил он, – мы принадлежим к прошлому и могли бы петь вместе гимны, старина!»
– Смешное существо, – сказал Сомс, – он всегда узнает меня!
Флер подняла собаку.
– Посмотри новую обезьянку, дружок.
– Только не давай ему лизать ее!
Флер крепко держала Тинг-а-Линга за зеленый ошейник, а он перед необъяснимым куском шелка, пахнущим прошлым, подымал голову все выше и выше, как будто помогая ноздрям, и его маленький язычок высунулся, словно пробуя запах родины.
– Хорошая обезьянка, правда, дружочек?
«Нет, – совершенно явственно проворчал Тинг-а-Линг. – Пустите меня на пол».